Человечество на распутье: образы будущего

Что ждёт нас впереди? Какими мы станем в будущем? Что с нами будет? Эти вопросы неизменно задаёт себе человек. Но почему? Оттого ли, что знает, что у него есть завтра, оттого ли, что способен подняться над суетой сегодняшнего дня, оттого ли, что хочет, чтобы грядущее отличалось от настоящего?
В силу физиологических причин свинья не может увидеть небо. Но так ли это? Воображение сразу рисует неудобные для этого животного позы, в которых оно осуществит то, чего ему не позволяет его организм. Мы можем долго эксплуатировать свою буйную фантазию, однако при этом способны упустить из виду тот факт, что для свиньи неба не существует не потому, что его не видно, но потому, что оно не идентифицируемо, не различимо со всем тем, что находится над её головой. Лишь человек обладает возможностью отличать небо от всего остального. Ведь неба-то нет. Есть фокусировка взгляда, остановка поисков меток, прекращение блуждания глаз. И ровно таким же образом нет и будущего. Оно не с нами – оно только просматривается за горизонтом, за той зыбкой чертой, до которой нам никогда не дойти. И оттого оно манит нас, притягивает всё наше естество к себе, заволакивает недоступностью.
Нам известно, что однажды мы дойдём до того пункта, на который смотрели прежде. Но в то же самое мгновение он перестанет быть будущим и перейдёт в разряд настоящего. И мы вновь обратим свой взор за пределы своих нынешних способностей и опять станем думать о грядущем.
Во все века и эпохи люди, кто с тоской, кто с надеждой, обращали внимание на будущее. В европейской культуре, к которой большей частью относится и культура России, глядели вдаль со смешанными чувствами. С одной стороны, там обещал состояться Страшный суд, с другой стороны, после него, по крайней мере, праведникам и раскаявшимся грешниками предлагалась вечная жизнь, без боли и страха. Это вселяло надежду и делало время предсказуемым, хотя бы в том, что будущее состоится, и в том, что прошлого не вернуть. В буддизме и индуизме мир воспринимался как бесконечное повторение, а, следовательно, будущее было уже дано, стоило лишь обернуться назад. А насколько положительным или отрицательным оно должно было стать зависело от точки зрения и от собственных действий. В конфуцианстве и даосизме пытались вернуть Золотой век, переливавшийся всеми мыслимыми достоинствами, и оттого пытались вернуться назад, припасть жадными и ссохшимися губами к целительному источнику блаженства, который не мог появиться в реальности. Концепций времени, от которых, в конечном счёте, и зависит восприятие будущего, существует огромное множество. Но для нас важно нечто иное. А именно – отчего сегодня, в нашем мире, настолько остро встала проблема будущего?
Однако прежде чем мы заведём разговор о будущем, необходимо начать с настоящего. Каково оно? Всем понятно, что всякое действие рождается из другого. Так и настоящее есть родитель будущего. И по многим чертам, присущим нынешнему дню, мы способны судить о дне предстоящем. Большинство исследователей склонны полагать, что в современном мире действуют разнонаправленные процессы, которые можно обозначить единым словом – глобализация. В целом считается, что она представляет собой движение в сторону единого, т.е. глобального мира. Следовательно, единства пока не существует, а то время, когда оно будет достигнуто, и станет именоваться будущим. Впрочем, такие простые экстраполяции вряд ли помогут понять, чего нам ждать. Действительно, что значит целостность, нерасторжимость черт и свойств? Разве мы, люди, живём на разных планетах? Разве мы все нечеловеки? Разве не связаны мы друг с другом одним домом, одними ценностями и одним взглядом на мир и на себя в нём?
Разумеется, это тривиальные вопросы. Не беря в расчёт обособившихся от всего остального мира племён, которых становится всё меньше и меньше, мы имеем полное право утверждать то, что разные люди знают о существовании других представителей человечества. И как-то живут с этим осознанием, а потому свыклись с тем, что они не одиноки. Отсюда полярные точки зрения на чужаков, но и понимание того факта, что они похожи на нас. Таким образом, мы все пребываем в неких единых пространстве, времени и условиях, что с очевидностью говорит о том, что мир, по сути своей, наличествует в единственном числе. И даже если бы люди начали переселяться на иные планеты, это вряд ли бы серьёзно изменило наш способ и угол зрения на всех прочих.
Конечно, нам сразу возразят. Мол, обстоятельства, под которыми подразумевается климат, география, история, фенотипические черты, да мало ли что ещё, у всех различны, а потому нельзя сводить всех воедино. Таким критикам, скорее всего, кажется, что однажды мы все проснёмся одинаковыми, как внешне, так и внутренне, и будем отличаться друг от друга в лучшем случае полом, а то и вовсе станем представлять собой набор гермафродитов или того хуже: клонов – неразличимых человеческих единиц. Но в том-то всё и дело, что люди едины оттого, что непохожи. Если, скажем, я в кого-то влюблюсь, то это буду не я сам, а кто-то иной, точнее, иная. Себя я и так люблю, от себя мне, всё равно, никуда не деться.
Присмотримся к данной проблеме внимательнее. Для чего необходимо разнообразие? Во-первых, оно нужно, чтобы общаться друг с другом. В большинстве люди не практикуют беседы с самими собой, и даже если и совершают нечто подобное, то выставляют своего собеседника чем-то отличным от себя самого. В любом разговоре самым существенным является элемент новизны. А себя мы знаем так хорошо, что вряд ли станем заговаривать с собой. Подобный жест обессмысливается изначально. К тому же всегда проще будет провести внутренний диалог, не нарушая тишины окружающего мира.
Во-вторых, оно необходимо для того, чтобы отличать себя от всех остальных. Представьте, что вы выходите на улицу, где сплошь и рядом встречаете свои зеркальные отражения. Зачем, спрашивается, вообще тогда появляться на глаза чужим, если ничего особенного, опять же нового вы не увидите, кроме самого себя, совершающего подобные вашим действия? Вообразите, что объявляют о победе на выборах президента в таком обществе. Броситесь ли вы к экрану, чтобы посмотреть, кто это такой? Нет, конечно. Потому что он – точная ваша копия, потому что он получил сто процентов голосов, потому что его программа – это ваша программа. Такой социум был бы самым унылым из всех возможных. А единственное, что человек переносит с гигантским трудом – это скука. При однообразии она обеспечена на все времена.
В-третьих, для непредсказуемости. Казалось бы, людям свойственно желание постоянства. Точный прогноз – это отсутствие нежелательных последствий. Если объявили о том, что дождя не будет, вы не берёте с собой зонт. И если он вдруг случается, вы промокаете. Но, вот, закавыка. Если знать будущее, оно перестанет к себе притягивать. Потому что, по сути, станет известным вам настоящим, только расположенным дальше. Зачем бежать по пустыне, выискивая новые ландшафты – она везде пустыня? К чему стремиться, если результат известен заранее? Разумеется, человек знает, что он умрёт – когда-то – но это знание не включает в себя всего того, что произойдёт с ним с момента рождения до самой гибели. Это позволяет банальности предстоящего стать сюрпризом, интригой неизвестного. Значит ли это, что настоящее скучно? Нет и ещё раз нет. Оно само стало понятным только сейчас и к тому же постоянно уводит нас за горизонт, далёкий и непредсказуемый.
Обобщая вышеизложенное, мы должны признать, что для человека важен именно элемент новизны, непрогнозируемости, непредставляемости. Потому что может быть хуже, но может и лучше, а может и вовсе остаться таким, каким и было. И это последнее – самое плохое, что вообще способно произойти.
Вторую сторону глобализации можно обозначить как взаимность. Недаром говорят о взаимодополняемости, о взаимовлиянии, о взаимодействии, о взаимопроникновении. Что бы ни случалось на поверхностном уровне, внутри мы увидим именно взаимность. Как её понять?
Наилучшей иллюстрацией может послужить взаимность в любви. Для её реализации требуется соблюдение трёх условий. Первое. Количество субъектов любви просто обязано превышать две единицы. Если, скажем, я люблю самого себя, то налицо присутствие самолюбия, но не взаимности. Опять же, допустим, в семье, где наблюдается гармония и порядок, все друг друга любят, хотя численный её состав превышает необходимый минимум. Второе. Каждый участник действа любит не кого-то на стороне, но своего визави. Если Маша любит Мишу, а Миша – Дашу, то взаимности не получается, хотя любовь очевидна. Важно также, чтобы любовь не вращалась по кругу, в итоге приходя в изначальный пункт отправления, но сразу же направлялась к первоисточнику. И третье. Рассматриваемые личности именно любят, а не, предположим, импонируют друг другу, сопереживают или сочувствуют. Качество имеющегося чувства дотягивает до любви – и никак иначе. Таким образом, взаимность содержит в себе два имплицитных свойства – различие и схожесть.
Применяя эти условия и качества в отношении глобализации, мы получаем истинную картину того, что должно произойти в будущем. Изучим их по порядку. Имеется ли сегодня первое условие? Разумеется. Как количество людей, так и количество культур и обществ на нынешний момент не просто превышает, но неоспоримо превосходит требуемое число. Впрочем, есть тут и небольшая загвоздка. Процессы, которые повсюду именуют глобализацией, скорее, напоминают универсализацию и унификацию. Люди кушают, смотрят, носят, посещают, даже думают одно и то же. И связано это, прежде всего, с тем, каким Запад хочет видеть весь остальной мир. Победив сначала в колониях, а затем в холодной войне, он не оставил другим выбора и теперь не требует, но безальтернативно предлагает свой стиль жизни, хоть и подаёт это под соусом мультикультурализма и уважения к мнению других. В широкой перспективе подобные шаги ведут исключительно в гомогенный мир, раскрашенный западной палитрой. Всё это, в конечном счёте, будет означать только одно – отсутствие Другого и бесконечное присутствие Такого же, как я сам, т.е. сообщество клонов, но уже мировое, а не местечковое.
Второе условие тоже соблюдается, но в несколько модифицированном виде. При наличии такого колоссального количества пока непохожих друг на друга людей, мы всё ещё продолжаем делить незнакомцев и знакомых на чужаков и своих. Мы выборочны в своих отношениях, что негативно сказывается на общем ходе глобализации. Нельзя добиться взаимности от остальных, если эти остальные градуируются по принципу симпатии и антипатии, классифицируются как враги и друзья.
Третье условие снова демонстрирует наличие потенциала, но не реализовавшуюся возможность. Любви в мире по-настоящему много, зачастую она даже переливается через край, захлёстывая всех на своём пути. Но проблема состоит в том, что она, во-первых, выборочна, как мы уже указали, а, во-вторых, бродит кругами, нередко вообще не возвращаясь к отправителю. Аналогичная ситуация и с прочими чувствами. Поэтому данное условие не соблюдается принципиально – то, что мы носим в своих сердцах, разительно отличает нас друг от друга.
Что касается различия и схожести, то они, разумеется, также присутствуют в современном мире. Однако, как и в случае с тремя условиями, понимают и истолковываются некорректно, в духе старого мира, мира прошлого. Различие осмысляется зачастую сугубо фенотипически, что бы ни говорили о единстве рас и народов сторонники глобализации и демократии. До сих пор сохраняются черты ксенофобии, национализма в худших его проявлениях и нередко фашизма. Люди акцентируют своё внимание, скорее, на отличительных характеристиках, чем на том, что их роднит друг с другом. С одной стороны, в этом нет ничего плохого – мы и вправду не являемся зеркальными отражениями других представителей человечества, мы проживаем в иных по сравнению с ними условиях, да и думаем не так, как они. С другой стороны, глобализация обозначает в таком случае нивелировку культур с тем, чтобы они стали подобны друг другу. Но это тупиковый путь. Он ведёт к выравниванию ландшафта вместо того, чтобы сделать горы, холмы, поля и леса равными в нашем восприятии. Никто не плох и не хорош, все различны.
Всё это наталкивает нас на один дополнительный критерий взаимности. Она предполагает равенство, а не доминирование или подчинение. Нельзя любить больше или меньше. Можно либо любить, либо нет. Если кто-либо влюблён, то это априори означает, что он считает предмет своей любви равным себе, достойным себе, а то и вовсе возвышает его над собой, воздвигает на пьедестал, сам становясь ниже.
Данное положение имеет отношение и к схожести. Несмотря на многочисленные старания либералов люди сегодня не чувствуют себя своими среди чужаков. Они стыдятся или, наоборот, гордятся своим происхождением, местом проживания, цветом кожи, достатком, социальным статусом, интеллектуальным потенциалом и т.д. Это разъединяет их, не оставляя места для взаимности. Вместо того чтобы апеллировать к чувству собственного достоинства и пытаться перенести его на Другого, сегодняшняя модель мира, напротив, игнорирует единство человечества, указывая лишь на материальные его признаки – общую среду обитания, общие проблемы и общие, довольно призрачные, задачи. Таким образом, мы можем заключить следующее. Глобализация в её нынешнем понимании не соответствует своему глубинному смыслу. Что это значит? Вначале мы рассмотрим, что она представляет собой на данное время, а затем перейдём к тому, что будет с нею завтра.
Как мы уже написали выше, будущее рождается уже сегодня. И многие черты нынешнего времени достанутся в наследство грядущему. Поэтому вопрос о том, чем является глобализация, сегодня не только правомерен, но и необходим для решения наших задач.
Итак. Какова глобализация? Представьте себе такую картину. На огромной площади идёт строительство дома. Вокруг снуют рабочие, над головами проносятся стрелы кранов, стоит невыносимый гул, разносятся команды, звучат сигналы к обеду и к окончанию смены. На земле, то тут, то там валяются кирпичи, стальные балки, черепица, металлические листы, брёвна и прочее. Казалось бы, обычная зарисовка любой более или менее крупной стройки. Но не совсем так. Уточним. С разных сторон используются разные приспособления – где-то экскаваторы, а где-то лопаты, в одном месте считают в сантиметрах, а в другом – в дюймах, над каким-то участком льёт ливень, а над соседним висит неподвижное жаркое солнце и т.п.
Человечество всегда стремилось к какой-либо цели. Ни один индивид не в силах переносить бессмысленность бытия. В одном обществе составить график работ довольно просто – необходимо согласовать воли более или менее одинаково воспитанных людей и приободрить их, внушив им надежду. Но, к сожалению, провернуть подобное со всеми представляется почти неразрешимой задачей. Что происходит сегодня? Нынче архитекторы, которые худо-бедно ладят друг с другом, решили пойти по механическому пути уравнения стандартов. Они полагают, что сначала нужно ввести общие правила и нормы, а уж потом данные преобразования позволят им составить и общий план.
Здесь очевидны несколько ошибок. Первая. Совсем не ясно, чьи стандарты принимать за основу, а чьи подчинить первым или вовсе нейтрализовать. Но с этой сложностью вроде бы современный истеблишмент справляется – единые единицы измерений, господствующий английский язык, англосаксонские правила ведения бизнеса, католический календарь и многое-многое другое. Вместе с тем неочевидно, что даже нормы удастся сделать едиными для всех. В конечном счёте, люди проживают в разных часовых поясах, а объединить их в один, как это осуществили в Китае, не получится хотя бы потому, что Земля вертится, и день с ночью не могут существовать в одно время. И ладно бы только это. Как, например, согласовать различные культуры? На это возражение у современной элиты имеется готовый ответ – по сути, он сводится к насильственной или добровольной вестернизации с некоторыми вкраплениями из гигантского наследия всех прочих культур.
Вторая ошибка. Бесспорно, что, пусть даже и принятые демократическим или каким-либо иным справедливым путём (а справедливость тоже везде, надо полагать, разная) стандарты могут оказаться абсолютно недействительными на инородной почве и наглухо забуксовать. Но и если, что совсем невероятно, но чем чёрт не шутит, удастся неизъяснимым пока способом учесть особенности всех и каждого в этих самых нормах, это тоже вызовет проблемы. Допустим, всем нравится синий цвет – что ж, красим всё в синий, но ведь обязательно найдётся человек, которому захочется красного, а его-то как раз и не будет.
И последняя ошибка. Строго обязательно учитывать особенности разных почв и климатических аномалий. Унифицировать что-то в данном отношении означает лишь уничтожить Землю как живую планету. Не всем пригодится гвоздь в кармане, а лишь некоторым.
Следовательно, универсализировать общее для всех землян пространство не получится, как и не удастся организовать единые стандарты и правила. Но поэксплуатируем нашу фантазию ещё чуть-чуть. Допустим каким-то невероятным, лучше сказать – волшебным образом они оказались составленными. Что дальше? А ничего. Из того, что повсюду в мире строят одинаковым образом, ещё не следует единый план. Да, окажутся возможными замена лопат на экскаваторы, дюймов – на сантиметры и даже разгон облаков и системы охлаждения воздуха. Что с того? Вопрос ведь состоит не в том, как строить, но что. А для этого надо определиться, какой котлован рыть, рассчитать нагрузку на почву, выяснить будущее количество этажей, понять, каким будет декор – всего и не перечислишь.
Все предыдущие размышления обрисовали то, что творится на наших глазах. Глобализация сегодня означает процесс унификации правил, что, как считается, приведёт и к одинаковому мышлению. Но подобное решение нынешней проблемы приведёт либо к отказу от строительства общего дома, и мы по-прежнему будем разделены улицами и кварталами, либо к полной неразберихе общего плана, и всё перевернётся с ног на голову, и всем достанется совершенно разное, но далеко не равное. По сути, происходит и то, и другое одновременно. Нам постоянно твердят о том, что у каждого теперь есть возможность изменить свою судьбу, приправляя подобные заверения счастливыми историями единичных успехов. Но скажите это бедняку в фавеле, и он плюнет вам в лицо, и, как ни странно, будет на все сто процентов прав. Потому что для него глобализация означает лишь смрад помоек и кишащие клопами коробки, которые он называет домом. А дальше в его жизни нищета, нищета и ещё раз нищета.
В капиталистическом мировоззрении есть такой пункт: конкуренция выгодна всем. На данном положении основана и глобализация, по крайней мере, в её нынешнем виде. Это означает, что люди могут получить лучшие товары и услуги по меньшей цене. К сожалению, это значит также и то, что неудачники выбрасываются за борт. Образуется всего лишь новая система ранжирования, в которой одни оказываются победителями, а все прочие, а их гораздо больше, - проигравшими. В современной структуре, которая ко всем прочим своим злоключения пока ещё не до конца сформировалась, нет равенства, одного из условий взаимности.
Но, может быть, мы ошибаемся и есть единый план строительства, но в силу объективных или субъективных причин он нами не просматривается? После того, как один небезызвестный философ заявил о конце истории, у многих сложилось впечатление и ощущение бессмысленности своего существования. Запад столетиями переживал внутренний раскол, затем завоёвывал мир, а после Второй Мировой Войны сражался с коммунизмом. Ныне у него нет цели. На повестку дня снова поднимаются задачи обуздания России, Китая, Ирана. Т.е. он вновь ищет противников. Он не в силах жить в состоянии мира – совсем в духе одного из столпов западной философии. Для него мир, т.е. отсутствие войны – худшее из зол. В таком положении он не способен мобилизовываться, теряет свою пассионарность. Но самое плохое состоит в том, что он потерял свою уверенность. Европейцы постоянно оправдываются перед бывшими колониями, скорбят по погибшим в годы Холокоста, проклинают фашизм и нацизм, позволяют строить у себя дома мечети и буддийские храмы. И всё бы ничего, если бы не одно «но» - они не знают, что предложить миру нового. Тот старый их звериный облик, хотя и не был симпатичен остальному населению Земли, всё же был понятен. Он означал определённое будущее – унификацию и подчинение. И вот оно наступило. И в этих условиях они умудряются быть ростовщиком, у которого скопились несметные сокровища, недоступные всем прочим, и который не знает и не уверен, кому их дать и за что. Итог – девальвация этих ценностей (как самой европейской культуры, даже в своих собственных рамках, так и сбережений).
Американцы и другие новоевропейцы не так плаксивы. Как раз напротив – они бряцают оружием и потчуют ни в чём неповинные народы якобы применимой ко всем и вся, а к тому же приводящей к счастью вакциной демократии и капитализма. Они пассионарны, они на коне. Но, увы, они не понимают того простого и очевидного факта, что их прививки никому не нужны, даже вредны; что время изменилось, и люди не молят о помощи; что нынче надо предлагать то, что устраивало бы уже не только их, но и более широкие массы земного населения. Как следствие они допускают многочисленные ошибки и просчёты, за которые платят как они сами, так и весь остальной мир, примером чему может служить последний финансовый кризис.
Одним словом, мы оказались в ситуации тупика, когда что-то строилось, и вроде бы даже просматривался смутный план предполагаемого результата, но в итоге выяснилось, что возводили нечто иное, а что именно – никто не знает. Разумеется, деятельность по поводу унификации правил крайне важна, но лишь до некоторого предела. Взаимность не терпит одинаковости, она хочет схожести, а это две большие разницы. И здесь нам, как нельзя кстати, пригодится выявление причин постигшего всё человечества кризиса.
Откуда он вообще взялся? Во-первых, нужно упомянуть об объективных причинах такого положения вещей. Первая. Запад победил в холодной войне. Это может, как нравится, так и нет, но правда, увы, такова: Советский Союз оказался неспособен продолжать ни гонку вооружений, ни идеологическую пропитку мозгов своих собственных сторонников. Как следствие мир попал в сети единственного оставшегося мировоззрения, без какой-либо внятной альтернативы. В этом смысле конец истории и впрямь случился. Подобная ситуация плоха не столько тем, что не содержит в себе необходимого интеллектуального манёвра, а тем, что являет его иллюзию. Когда мы читаем в книгах зарубежных мыслителей, как плох Запад, мы невольно выдавливаем из себя скупую слезу и умиляемся их свободе слова. Но эта свобода липовая. Их умственный аппарат не позволяет выйти за рамки уже сложившейся парадигмы, которая, между прочим, и основана на критике. Всё сравнивается и проверяется западными лекалами, объявленными чуть ли не божественными. В этом отношении более или мене чёткая критика, направленная на основы буржуазного общества, вообще не способна зародиться. И потому люди ругают Запад, используя его собственные аргументы, тем самым лишний раз подтверждая его полное доминирование. Настоящего же, пусть даже и слабого возражения просто нет.
Отсюда возникает следующая проблема: растёт число протестов. Мы видим их всюду – прежде всего, конечно, в виде ислама. Но данная религия, как, впрочем, и любая другая, вынуждена жить в мире, построенном Западом, а оттого играть по его правилам, привлекая для борьбы ресурсы, заработанные в русле соответствующего мировоззрения. Это лишает её истинного духа. Потому что религия обязана заботиться не о мире земном, но о мире горнем, а светская по характеру идеология Запада подрывает её авторитет в данном начинании. Что может ответить мусульманин, когда ему говорят о превосходстве ислама? Да, ничего. Он разозлится, оттого что он ХОЧЕТ жить так, как живут его религиозные противники, а, следовательно, он уже не представляет угрозы для господствующего взгляда на мир. Движения попроще и поскромнее вообще вряд ли что-то могут предложить. Например, антиглобалисты – это девственные в смысле логического мышления подростки. Критикуя глобализацию, которую они, надо сказать, понимают довольно превратно, они привлекают инструментарий своих противников. К тому же они, по-видимому, никак не в состоянии договориться друг с другом и выработать общую программу действий, эффективную и последовательную.
Помахивая конфеткой перед лицами, изголодавшимися по сахару, Запад представлялся многим этаким раем, садом удовольствий и гедонизма. Но оказалось, что конфетка – это сплошь химические соединения с трудно выговариваемыми названиями, а ко всему прочему её ещё нужно заработать, что ой как непросто. Разрушив в одночасье весь прежний уклад, миллионные массы вынуждены были жить по новым законам. А новичкам, как известно, надо бороться за место под солнцем с теми, кто уже давно участвует в соревновании, а потому успел далеко уйти вперёд. И плюс к тому обострилось противостояние в стане самих новобранцев. За повседневной, рутинной и жестокой конкуренцией прошли годы, и бывшие когда-то актуальными навыки инакомыслия пропали, испарились, поистёрлись и пообтрепались. В общем, стали непригодными. А это значит, что стоит принимать мир таким, каков он есть, и не пытаться его перестроить. Одним словом, люди смирились.
В качестве второй следует назвать информационную революцию. На видимой стороне луны она означала увеличение количества проводов в городах и за их пределами, новые станции связи и новые инструменты получения и накопления знаний. Зато на обратной стороне обнаружились совершенно потрясающие вещи: Запад вторично завоевал мир. На этот раз благодаря молодёжи и приучению к зависимости от соответствующих технологий. Запад сумел убедить всё остальное человечество в том, что информацию можно и нужно копировать, переиначивать, компилировать с другими сведениями, короче, в том, что ею необходимо манипулировать. И в этом деле он снова стал ключевым игроком. В конечном счете, именно им контролируются основные потоки как уже имеющихся данных, так и вновь возникающих.
Это, в свою очередь, позволило Западу настоять на том, что информация первична, что, обладая ею, можно руководить всем и вся. Как следствие материальная сфера человеческой жизни стала уходить в прошлое. Возникли многочисленные виртуальные миры, гораздо более привлекательные и симпатичные по сравнению с реальностью. Разумеется, всё это ещё не означало полного ухода в виртуальный мир, но огромный шаг в данном направлении всё-таки был сделан. Причём движение продолжается – уже слышны разговоры о том, чтобы копировать человеческую сущность на некий носитель информации и заставить или, как говорится, дать возможность индивиду выбрать между бытием в теле и бытием в виде какого-то нематериального образования. Конечно, это полная чушь. Плоть неотделима от души и составляет с ней объективное и далеко не случайное единство. Всё это ведёт к примирению реальной жизни с тем идеалом, который всячески пропагандируется. В конечном счёте, настоящее становится передышкой, переходом, пусть грязным и безрадостным, но сулящим попадание в желаемое состояние. Одним словом, Запад создал второе христианство.
Ещё одним последствием перехода жизни на информационные рельсы стало создание виртуального финансового сектора. Сегодня, когда пишутся эти строки, мы наблюдаем неизбежный крах подобных действий. Начать хотя бы с того, что многие люди потеряли свои сбережения без видимых объективных причин. Приведём пример. Скажем, некая нефтяная компания утратила огромную часть своей стоимости. Почему? Она перестала добывать нефть? У неё накопились долги? Она неэффективна? У неё больше нет дополнительных месторождений, и она успела уже всё выработать? На все эти вопросы есть один ответ – нет. Человек, имевший свою долю её акций, оказался банкротом, не в силу объективных причин, но благодаря колебаниям рынка, на которые он никак не может повлиять и которые не подчиняются никаким законам. И так со многими и многими другими отраслями экономики. И случается подобное потому, что система перевода и изъятия денег слишком проста и находится в руках тех, кто богат, т.е. в руках Запада. Да, он тоже пострадал от собственного эгоизма, алчности и жадности, но именно он виновен в том, что другие стали такими же, как и он. Человеческая природа, отданная во власть низменных влечений и жажды наживы, неизменно становится скотской, ею управляют эмоции, а не разум, она перестаёт считаться с окружающими её людьми, стремясь подмять под себя как можно больше. Во многом электронные биржи поспособствовали тому, что каждый получил возможность участвовать во всеобщей вакханалии безнаказанности и вседозволенности.
И третья причина. Запад оказался неготовым к победе. У него не было нормального и внятного плана по обустройству мира. Вспомним хотя бы события, происходившие в России в 90-х годах прошлого столетия. Рекомендации крупных экономических структур обвалили и без того хилую хозяйственную систему Советского Союза, они не были рассчитаны ни на что, кроме повторения уже пройденного, а потому и бессмысленного. Ни национальные особенности, ни местный колорит не учитывались чиновниками от соответствующих организаций. Можно, конечно, говорить о том, что это было сделано нарочно, чтобы доконать своего врага, но почему же тогда те же самые рецепты предлагались будущим членам Североатлантического блока? Нахлынувшая после победы эйфория помогла на какое-то время остановить Западу уже начавшееся разложение, но не спасло его.
Данное последствие было не единственным сюрпризом. Как грибы после дождя стали множится межэтнические конфликты. Старая тактика их сдерживания никуда не исчезла – просто прежние игроки перестали быть дееспособными и гасить их в самом зародыше, а Запад не сумел или не захотел заняться ими вплотную. К тому же прошлые методы их урегулирования оказались неэффективными – партизанская война стала настоящим проклятием для победителей. И не грех вспомнить о некоторых «проколах» Запада, которые по здравому размышлению абсолютно логичны и ожидаемы. Например, талибы. Вскормленные Соединёнными Штатами они превратились в кость в горле, а апофеоз их деятельности красочно транслировался по всему миру в прямом эфире, и телезрители могли, жуя попкорн и попивая Кока-колу, наслаждаться ни с чем не сравнимым спектаклем.
На самом деле мир превзошёл все возможности Запада по его перевариванию. И это привело часть думающей публики в данной части света к осознанию кризиса основ их же цивилизации. Многочисленные прогнозы о том, что Земля скоро не выдержит, а человечество перестанет быть самим собой, имели много ценной информации, но, к счастью, были ложны. Единственным здравым зерном в таких апокалиптических картинах было признание следующего факта – жители планеты не хотят жить одинаково, они жаждут различий, которые в рамках западной цивилизации настойчиво сводились к модификациям, т.е. к моде, а не к настоящему несходству.
Таким образом, вечно уверенный в себе и своих способностях Запад загнал себя в угол обычным человеческим несовершенством. Он думал, что всё предугадает, всё рассчитает и расставит по полочкам, но мир жестоко напомнил ему о том, что так не бывает. К сожалению, Запад до сих пор продолжает мыслить категориями принципиально невозможного порядка по прошлым своим зарисовкам, и, как мы выяснили выше, остальное человечество к нему присоединилось.
Мы уже и не говорим о том, что существуют и другие проблемы человечества – голод, экологическое благополучие, войны, техногенные катастрофы, отходы жизнедеятельности и т.д. Все они лишь усугубляют ситуацию, оставляют ещё меньше шансов решить главную задачу, вставшую перед людьми именно теперь.
Какой вывод напрашивается после рассмотрения объективных причин сегодняшнего кризиса? Важно понять, что тупик, как и разруха, находится не где-то конкретно и чётко, но преимущественно в головах людей. Это кризис мировоззрения, на чём мы упорно настаивали все предыдущие абзацы. Проблема состоит в том, что к моменту победы в холодной войне, в условиях начавшейся информационной революции Запад успел довольно ощутимо подгнить. Он оказался не в силах продолжать борьбу за построение рая на Земле, выяснив для себя, что это невозможно. И когда эйфория от победы улетучилась, он был полностью подавлен как внутренними, так и вновь явленными внешними проблемами. И не зная, что со всем этим делать и к чему идти, он пошёл по наиболее простому пути – корректировке методов. Усугубившееся в последнее время положение всех жителей планеты лишний раз подтверждает, что человечеству необходимо цель, а не средства её достижения. Точнее, последние менее важны, чем первая.
Нынешняя ситуация уникальна, как с точки зрения своей глубины, так и с точки зрения возможностей. В целом, люди оказались в страшном мировоззренческом кризисе, который был обусловлен системными неполадками. Об ошибках Запада мы рассказали, настала очередь субъективных причин, которые носят более абстрактный, но оттого не менее действенный характер.
Первая причина заключается в проблеме выбора. На первый взгляд кажется, что люди лишились его после окончания холодной войны. Но если присмотреться к возникшей ситуации внимательнее мы должны констатировать, что не всё так просто. Запад, разумеется, при любой удобной возможности громогласно объявлял о свободе выбора, о том, что теперь человек вправе и, главное, в состоянии сравнить разные мнения и выработать своё собственное. Но, как бы банально это не звучало, выбор осуществлялся в рамках единственного выжившего мировоззрения, что по определению не вело ни к какой свободе. Конечно, сохранились многочисленные чистые островки, которые не успели загрязнить ни капитализмом, ни демократией (особенно в западном их понимании), но они таяли как масло на свету. И даже если их не трогали непосредственно, их заставляли считаться с собой с помощью иных средств и в силу объективных причин. Но это одна сторона медали. Вторая состоит в том, что выбор утомителен. Многим известно удручающее состояние духа, когда необходимо выбрать между одинаковыми, по сути, товарами. Какой из них предпочесть, когда различия между ними минимальны? Неизвестно. И чем больше предлагается наименований, тем сложнее становится задача. Не надо думать о том, что нечто подобное не угрожает системе взглядов на мир. От их количества, конкретно – от их доступности зависит адекватность всего нашего существования.
После холодной войны мировоззрений стало так много, что они застопорили естественный процесс выбора. Это привело к тому, что люди стали отказывать себе в выборе, лишая тем самым себя и свободы. Что обычно происходило в жизни отдельного человека? Как правило, он не маялся с тем, как он будет смотреть на мир всю свою жизнь, потому что выбирать было не из чего – существовал строго ограниченный набор артикулов, за каждым из которых стояло некое бытие, прозрачное и ясное. Предсказуемость была почти полная. Но затем перед индивидом (именно так, оттого что его оставили наедине с самим собой) раскрыли каталог возможных путей, и он заблудился в картинках и подписях к ним. Слишком многое оказалось неизвестным. И потому страшным.
Конечно, можно возразить на это следующим аргументом: Запад, мол, давно пребывает в такой ситуации. Но подобное утверждение не совсем корректно. Многообразие – черта, появившаяся недавно, как на Западе, так и вне его пределов. Особенно выбор массовый. Прежде к нему были причастны некоторые, но далеко не все. Перед большинством он открыл свои объятия недавно. Опять же в силу той самой информационной волны.
Но самое забавное заключается в том, что выбор только кажется всепоглощающим, предлагающим все варианты. На самом деле он весьма скромен – либо влиться в ряды сомневающихся, либо стать асоциальным, что, в принципе, сводится к одному и тому же. Именно поэтому в последнее время нарастает влияние религий – они отбирают у человека выбор, и тот соглашается с ними.
И последнее по данному пункту. Свобода ценна только тогда, когда она на что-то тратится, когда её к чему-то применяют. Бесконечное число модификаций одного и того же лишает нас времени и терпения. А извечная смена одного мировоззрения на другое в итоге приводит к фрагментарности существования – человек распыляется на многое, не совершая ничего великого. Сегодня это обозначается девизом и призывом попробовать всё, потому что жизнь коротка. Но, увы, без конца примеряя на себя разные одежды, забываешь о своём лице. В этом случае шмотки становятся важнее их носителя.
Вторая причина кроется в несоответствии западного стиля мышления всем остальным. Точнее, в отсутствии стопроцентной возможности совпадения. Кто бы спорил с тем, что разные взгляды на мир могут противоречить друг другу. Ни человеческая сущность, ни схожие обстоятельства и условия жизни не способны унифицировать мировоззрения.
Процесс знакомства западной и прочих культур зачастую проходил не мирным путём. Средства, использовавшиеся Западом в ходе покорения мира, не всегда, а вернее почти никогда не были адекватными. Вспомнить хотя бы уничтожения североамериканских индейцев. Отсюда широкое недовольство всем тем, что напоминало Запад или ассоциировалось с ним по всему свету. Но пока народы были бессильны, пока их национальное самосознание не выкристаллизовалось, пока они не получили независимость, с засильем Запада приходилось мириться. И после того, как случилось всё необходимое для начала собственной жизни, столь бесцеремонно прерванной Западом, оказалось, что культуры утратили свою специфику. Они уже существовали так, как их научил победитель.
Разумеется, нельзя говорить о том, что всякая особенность была поглощена Западом, абсорбирована им и усвоена, хотя в таких делах ему определённо нет равных. Некоторые черты и отдельные характеристики культур пережили период колонизации. Проблема состояла в том, что то особенное, что ещё сохранилось, утратило почву, на которой бы оно могло вырасти. Мир давно уже жил по западным правилам и нормам. Стандарты не то, чтобы навязывались, в особенности после деколонизации, но без них было невозможно нормальное развитие, понятое, естественно, в рамках западной же парадигмы. Люди попросту соблазнились лоском и блеском многочисленных товаров, они захотели жить богато и обеспеченно, имея в виду под этим то, что внедрил в их головы Запад.
Самое плохое состояло, да и состоим в том, что западный путь развития, что бы под этим словосочетанием ни подразумевалось, не является универсальным, но лишь уникальным. Повторяя то, что было проделано Западом, весь остальной мир захлёбывался от несоответствий надежд и результатов. И это, в свою очередь, приводило к фрустрации, к войнам, мятежам, голоду, перекосам общественной структуры и т.д. В общем, стараясь жить хорошо, он всё глубже скатывался в бездну отчаяния и нищеты, которые только подогревали и взаимно усиливали друг друга. Увы, но до сих пор нет понимания того, что каждому необходим свой особый, ни на что непохожий путь.
Третья причина, по сути, вытекает из первой и на первый взгляд кажется не такой действенной и важной, как все остальные, но это не так. Данная причина – ненависть к Западу. С одной стороны, она вполне оправдана и объективна. Нельзя же, в конце концов, любить того, кто тебя постоянно бил, а теперь извиняется, да и то как-то однобоко, нерегулярно и с многочисленными изъятиями. С другой стороны, нынешняя ситуация напоминает историю со змеёй, которую прикормили, а затем она кусает дающую еду руку. Запад давно, но большей частью тщетно пытается искупить свою вину перед теми, кого он когда-то унижал. Это выражается и в кредитах, и в гуманитарной помощи и в приёме беженцев. Но, как бы удивительно это ни звучало, его действия только увеличивают градус ненависти, заставляя людей по всему миру проклинать Запад самыми некрасивыми ругательствами.
Жить любовью можно, но жить ненавистью невыносимо. Она пропитывает каждый уголок чёрного, заражённого ею сердца, проникает через кровь в ткани и даже ломает кости. Всё это мешает взглянуть на мир трезвым взором, прикинуть свои возможности, оценить способности и составить план дальнейших действий. По сути, она сковывает всякую инициативу. Ведь всегда проще обвинить кого-то в своих неудачах, тем более что подобный акт будет иметь под собой веские основания, чем напрячься и хорошенько потрудиться. Те, кто абстрагировался от обиды, пережил её, смогли в итоге стать успешными, а те, кто и поныне прозябает в истошных и бессильных проклятиях в адрес Запада, так и остаётся неудачником.
Мы не собираемся тут выступать адвокатом дьявола. На самом деле проблема состоит не в том, что слышатся оскорбления и сжимаются кулаки, а в том, что, несмотря на ненависть, Западу завидуют чёрной завистью. Как мы указали выше, мир хочет жить так же, как и Запад. И эти противоречивые чувства – с одной стороны ненависть, а с другой – униженное преклонение – разрывают психику и сознание всех и каждого, но в особенности тех, кто сиднем сидит на пороге своего дома и исходит невыразимой желчью в тоске по полноте бытия.
Ненависть в современном мире также делит его на две неравные части. Какая может возникнуть взаимность, если её будущие субъекты не способны совладать с негативом в себе? Вопрос, конечно, риторический. Что делать по этому поводу мы опишем далее, а пока заметим также, что Запад сам нередко подкармливает ненависть к себе, как своим безудержным покаянием, особенно в лице старой Европы, так и подачками с барского стола, которые по сравнению с их вкладами и денежными вливаниями друг в друга выглядят жалко и унизительно.
Наконец, последняя причина субъективного толка. Это разрыв. Когда мы говорили о взаимности в любви, то упомянули и о равенстве. В самом деле, ни один человек не может любить другого, если тот не воспринимается как равный ему. Если чувство есть, а визави ниже вас – это жалость. Если вы позволяете себя любить – это гордость. Если вы хуже и ниже своего возлюбленного – это поклонение. Любовь происходит только тогда, когда имеется не реальная, но внутренне ощущаемая гармония.
Ничего подобного в мире пока не существует. Сложные взаимоотношения между Западом и всем остальным человечеством содержат в себе весь спектр чувств и эмоций, за исключением любви. Для того чтобы она возникла, требуются некоторые усилия, причём с обеих сторон. В противном случае вновь явит себя перекос, и образуются иные чувства, недостатка в которых и так нет.
К сожалению, пока люди не готовы к тому, чтобы изменить своё отношение к чужакам, чтобы распространить расположение к самому себе и к близким на весь круг дальних и незнакомых. Это вопрос мирового социального пространства, на сегодняшний момент отсутствующего, либо же находящегося в зародышевом состоянии. Разумеется, существует взаимная приязнь к тем, кто населяет те же территории, государства, общины, но дело ещё не дошло до того, чтобы чувство эмпатии стало достоянием каждого и переносилось на всех остальных. И вина в том лежит на всяком, а не на ком-то одном. Впрочем, не будем забывать об особой роли Запада, сумевшего однажды настроить против себя полчеловечества.
Подводя итог, мы должны отметить следующее. Во-первых, субъективные причины сегодняшнего кризиса носят преимущественно ментальный, психический характер. Они как бы есть, но они вместе с тем и не существуют. Прояснение сознания – сложная задача, но, в целом, она укладывается в рамки возможностей отдельного человека. В конце концов, Иисус мог любить и того, кто ударял его по щеке и даже подставлял вторую. Человеколюбие – не особая прерогатива какого-то одного народа, нации или цивилизации, это общая для всех способность – сопереживать, сочувствовать, содействовать. Во-вторых, объективные причины кризиса обострили проблему, но не стали её непосредственным запалом. И холодная война, и информационная революция, и неготовность Запада к переменам послужили катализатором ухудшения ситуации. И, в-третьих. Теперь мы с полным правом можем заявить о том, что в настоящее время человечество переживает глубокий мировоззренческий кризис, усиленный кризисом системным. Мы стоим на пороге серьёзных и важных решений, от качества и своевременности принятия которых зависит наше будущее. Мы не раз говорили о том, что сегодня определяет завтра. Увы, но похвастаться нам пока нечем, однако это не означает невозможность двигаться дальше, к чему-то лучшему, к взаимности.
Выше мы отвергли один из способов прогнозирования будущего на основе экстраполяции нынешнего положения вдаль. Наше неприятие такого метода покоится на непредсказуемости некоторых событий, которые как могут, так и не способны случиться, стать актуальными. Флуктуации грозят перевернуть любые построения, основанные на знании современной обстановки, а потому мы отказываемся от подобных действий. Тем более нужно отметить, что используя данный способ, грядущее становится безрадостным и каким-то неживым, квёлым, слишком механистичным.
Однако как нам тогда поступить? Что предрешить человечеству в будущем? Прежде всего, необходимо обратить пристальное внимание на задачу постановки чёткой цели. Выше мы указывали на недостаток современного планирования, сводящегося к изменению средств и способов строительства, тогда как более эффективным решением могли стать осознание общности и формулировка конечного результата. Но какова должна быть цель? Займёмся этим незамедлительно.
Цель должна обладать несколькими основными качествами. Представьте себе ватагу пацанов, обсуждающих, чем бы занять себя ближайшие пару часов. Первым делом они обязаны договориться. Ведь если одна их часть пожелает воровать яблоки в соседнем саду, а другая – пострелять по воробьям из рогатки, общего действия не выйдет. Помимо очевидной потребности в согласии, надо сделать так, чтобы будущее нравилось им всем. Т.е. что-то представлялось более желанным, чем другое. И первая, и вторая возможность привлекательны, но, так или иначе, удовольствие, извлекаемое из выполнения какой-либо одной, перевешивает удовлетворение от совершения другой. Одним словом, мы все должны выставить приоритеты.
Легче сказать, чем сделать. Проблем в современном мире так много, а времени так мало, что невольно начинаешь метаться из стороны в сторону, пытаясь собраться с мыслями и вообще хотя бы что-нибудь успеть воплотить в жизнь. Отсюда нервозность, потери ресурсов, ссоры и перепалки, а также чувства собственного бессилия и никчёмности. Важно к тому же не решать видимые задачи, опять скатываясь до уровня изменения методов, но обратиться к глубинным причинам явлений, и исправлять, либо строить наново именно их. В общем, необходимо выходить из положения Буриданового осла. Иначе мы распылимся на мелкие частицы, так ничего и не исправив.
Вторым качеством цели должна быть её всеобщность. Это означает тотальное согласие всех и каждого друг с другом. Каким бы наивным и само собой разумеющимся не выглядело данное условие, его нужно пояснить. Кто-то возразит, что подобное вряд ли осуществимо – мол, не бывает так, чтобы хотя бы кто-то один не был против. Отчасти мы согласны с этим. Естественно, случается так, что некоторые отдельные персонажи портят общую картину, но в том-то и дело, что в реальности порчи не происходит. Если мы перепишем нигилизм в конструктивную критику, то получим желаемое. Действия по выполнению цели не всегда и не везде будут носить коллективный и неразрывный характер. Самые разнообразные течения станут вливаться в общий поток, изменяя и преобразуя его в то, чего не было прежде. Никто не может предсказать, какие люди потребуются для достижения нужного результата. Как кажется нам, все и каждый пригодятся. Для подтверждения своей позиции мы переходим к третьему качеству.
Вернём нашу ватагу на некоторое время обратно. Стоит ли кому-нибудь из них предложить то, что внутренне им не свойственно? Конечно, нет. То же самое и со всем человечеством. Люди склонны к одному, но отвергают другое. Соответственно цель должна быть имплицитной всем людям, присущей их человечности. Глобализация в виде достижения взаимности вполне подходит под данное требование.
И последнее качество. Это принципиальная недостижимость. Цель, которая вполне реальна, перестаёт быть самой собой и превращается в средство. Например, деньги. Их зарабатывают не ради них самих, но ради чего-то иного – образа жизни, красивых и дорогих предметов потребления, появившихся возможностей, улучшения социального статуса, покупки любви и т.д., т.е. они становятся инструментом получения желаемого. Цель же, напротив, должна уводить за горизонт, рисовать призрачные, но прекрасные картины будущего, из-за которых начнётся движение, которые станут вдохновлять людей, будут отдавать им грядущее по кусочку, но не всё целиком. А оттого, что будущее потенциально не доступно, оно является бесконечным, что означает возможность его деления на сколь угодно большое количество частей.
Все эти четыре качества не противоречат, но взаимно укрепляют друг друга. Однако с прискорбием мы должны признать, что пока общей цели у человечества так и не появилось. Впрочем, для того чтобы это стало реальным необходимо соблюдение одного крайне важного условия – люди обязаны осознать свою общность. Простых и банальных фраз признания того, что все мы являемся людьми, со всей очевидностью недостаточно. Одно дело заявлять что-то, пусть даже и вслух и при всех, и совсем иное – чувствовать это. Вышеприведённые причины современного мировоззренческого кризиса показывают отсутствие подобного осознания. Всё происходит сегодня с точностью до наоборот – мир фрагментируется, делится и огрызается. Проблема состоит в том, что мы не умеем или неспособны признать в других равных себе. Чтобы её разрешить, мы вернёмся в начало нашего повествования и всё-таки разделим схожесть и различия. Какими они должны быть, чтобы исполнить замыслы глобализации?
Как мы писали в случае любви, взаимность достигается только при условии различия позиций. Я, находясь в собственном теле, имея определённый угол зрения и чувствуя себя самим собой, люблю кого-то, кто располагается вне меня, смотрит на мир иначе и ощущает себя иным по отношению ко мне. Различие необходимо для того, чтобы не впасть в эгоизм и себялюбие. Оно понимается не как простое отмежевание, но как признание существование кого-то другого, как внимание к нему, как дар, предлагаемый ему. В этом смысле разница заключается только в том, что любовь расходуется на кого-то, кто отличен от меня, не является мной. Я отдаю другому свои чувства, надеясь получить нечто подобное взамен. Но я не стану отдавать их самому себе по той простой причине, что они и так исходят из меня и мне принадлежат.
Схожесть дополняет различие. Во-первых, мы оба любим, и в этом едины друг с другом. Иные чувства могут присутствовать в наших сердцах, но объединяет нас именно любовь, направленная не внутрь себя, но вовне. Во-вторых, мы любим того, кто любит нас, а не того, кто расходует свою любовь на третью сторону. Конечно, мы способны в данное же время любить и посторонних, но главное направление всё же остаётся прежним. Мы отдаём себя тем, кто отдаёт себя нам. Означат ли это, что мы одинаковы? Как раз напротив. Помимо очевидного несоответствия нашего пространственного расположения, мы любим разных, по сути, лиц. Я – свой объект любви, а он – меня. Здесь мы схожи в том, что оба любим и различны в том, кого любим. Мы одинаковы в том, что является одновременно и субъектом, и объектом любви, но отличны в том, что представляем собой что-то особенное.
Потому мы можем сказать, что во взаимности мы не являемся одинаковыми, клонами самих себя. Мы уважаем и принимаем отличительные черты того, на кого направлены наши чувства, и любим как раз потому, что объект любви не похож на нас самих. Вместе с этим мы и схожи тем, что ощущаем, в сущности, одно и то же и пребываем в похожих обстоятельствах.
В современном мире взаимность понимается иначе. Различия переносятся в сферу навыков, умений, способностей и личных особенностей. Я в таком случае отличаюсь от прочих тем, что добился чего-то другого по сравнению с ними, что наделён иными дарованиями, что обладаю своей внешностью, а не чужой. Право индивида на личную жизнь наилучшим образом иллюстрирует взгляд нашего мира на различие. Каждый находится в своей собственной раковине, доступ в которую для остальных закрыт. Отдельный человек ценен сам по себе, без какого-либо отношения к другому, но лишь в стандартизированной системе координат. Схожесть же оказывается в области юриспруденции – т.е. все наделены равными правами и на них накладываются идентичные обязательства. К тому же существует распространённое мнение о равенстве начальных позиций, которые, в свою очередь, приводят к разным результатам. Красочным примером могут послужить соревнования в беге. На дорожке, на одном уровне располагаются несколько спортсменов, но у финишной черты поощряются только первые трое прибывших, остальные, как это молчаливо предполагается, плохо использовали одинаковые шансы на успех. Соответственно схожесть видится исключительно как принцип, но не как некое настоящее житие.
Во всём этом невольно просматривается механистичность западной культуры. Главной задачей общества является создание одинаковых начальных позиций и всемерная помощь в обеспечении фиксированного набора благ и ресурсов. Всё прочее зависит непосредственно от самого индивида. И никто не станет утешать в беде бесталанного человека, а лишь понудит его смириться с такой незавидной долей. Ни о какой взаимности речи не идёт. Впрочем, пока оставим данные вопросы в стороне и обратимся к критике подобного положения вещей. Чем оно плохо?
Начальные позиции предполагают равенство. Социум кладёт на данную задачу столько сил и времени, что порою кажется, что равенство и впрямь осуществимо, пусть даже и в столь усечённом виде. На самом деле несложно догадаться, что старт никогда не бывает одинаковым. Скажем, ребёнок, которого угораздило родиться в бедной семье, со всей очевидностью имеет меньше шансов преуспеть в бренном нашем мире, чем дитя миллионеров (не говоря уже о миллиардерах). Что у них будет общего? Роды примут и у первой, и у второй матери. Они станут учиться в школах, явно не одинаковых по статусу, месторасположению, качеству преподавания, но всё же учиться, они будут обладать ровно одним голосом на выборах, окажутся в зоне влияния одних и тех же групп лоббирования и слежения и т.д. На самом деле круг того, что их объединит, будет узок и скромен и преимущественно сведётся к исполнению социальных норм и правил. В остальном их жизни, скорее всего, воплотятся в диаметрально противоположные образы.
Вместе с тем обычно утверждается, что данный недостаток, а именно прикованность человека к определённому социальному слою, разрешается личными дарованиями индивида. Если уж кто-то талантлив, то его способности позволят ему подняться надо всеми остальными. Не пытаясь унизить сторонников этой концепции, мы не станем упоминать вопиющие случаи, когда гении умирали в нищете. Но есть и другие возражения. Талант необходимо кормить, его нужно развивать, холить и лелеять, а для всего это потребны ресурсы. Если, скажем, у кого-то великолепный слух, то ему понадобятся музыкальные инструменты, нотные станы, пюпитры, да мало ли что ещё. Но если в данном обществе всем дают одинаковое количество музыкального снаряжения, то он не получит достаточного количества благ, чтобы вывести свои дарования в свет, тогда как другие получат в своё распоряжение излишек. Попутно стоит отметить, что система крайне неразборчива в своих тратах, создавая в одних местах перепроизводство и перебор, а в иных – недостаток, что связано с различием потребностей, которые она никак не учитывает. Ко всему прочему в разряд препятствий для осуществления задуманного попадают случайности – заметят талант или нет, позволят выйти в люди или нет и прочее.
Не менее важным представляется поставить под сомнение постулат о том, что каждый к чему-то пригоден. Все мы сегодня искренне считаем, что у нас имеется хоть какой-то, пусть и завалящий талант, который только нужно найти и реализовать. Во-первых, даже соглашаясь с подобным мнением, необходимо быть честным и отдавать себе отчёт в том, что возможно дарование не пригодится человеку, его имеющему, в этой жизни – оно может быть либо ещё, либо уже не актуальным. Ответить за будущее вообще нереально, прошлое же, хотя отчасти и способно воплотиться в действительность, всё же менее предпочтительно, чем настоящее. Общество в таком случае просто обязано создавать соответствующие ниши, в которых каждому было бы удобно, но этого почти незаметно. Во-вторых, с очевидностью есть люди, ни к чему не склонные. Разве трудно представить себе человека, который был бы наделён полярными друг другу талантами, взаимно уничтожающими и гасящими действия своих собратьев? Да, они наличествуют у него, но да, он не в состоянии их реализовать, а если и старается провернуть подобное, то ни к чему не приходит. В-третьих. Несмотря на столь популярную точку зрения, в общем и целом, отсутствует нормальный и эффективный механизм выявления таланта, что кажется не просто диким, но и пугающим в социуме, где все ставки сделаны именно на данный пункт. Конечно, кое-какие усилия предпринимаются, в противном случае так бы и оказались не выявлены многие известные личности. Но тотального, массового замера не проводится, за исключением совершенно абсурдных и глупых тестов. В итоге индивид обречён всю свою довольно короткую жизнь искать себя, и нередки судьбы, ушедшие именно на поиск, а не на развитие дарований. В-четвёртых. Ни для кого не секрет, что некоторые персоны рождаются на свет, чтобы впускать в него через себя зло. Двойственность и лицемерие системы в таких обстоятельствах не знает никаких границ – сразу же начинается градуировка талантов на хорошие и плохие. Но виноват ли человек, который родился со злом? И как ему быть со своими склонностями? Нельзя же одних поощрять, а других наказывать.
И, наконец, почему бы не предположить, что данный постулат просто ложен. И есть никчёмные люди. И они недаром проживают свой век на Земле, потому что рядом с ними те, кого Бог не обделил талантом, способны показывать своё величие и свой гений, если, разумеется, выбьются на свет. На их фоне приятно осознавать, что ты на что-то способен, тогда как он, вот этот, ну, или тот ни к чему не предназначены. Самое главное – как поступить с такими представителями рода человеческого? что им делать в этой жизни? На эти вопросы данная система не даёт никаких ответов – подобные личности её не интересуют, свою часть обязанностей она выполнила, теперь дело за малым – требовать много большего от облагодетельствованных ею. Ведь равенство означает равные ресурсы, а всё остальное – на личное рассмотрение.
Очевидно то, что неудачники в обществе с подобным устройством, увы, не могут и не в состоянии изменить свою незавидную судьбу. Потому что один провал тянет за собой второй и так далее, обеспечивая надёжный порочный круг. Впрочем, то же самое касается и успеха, с той лишь разницей, что его проще потерять. В конечном счёте, человек превращается в собственного рекламного агента, пытающегося переорать всех остальных, чтобы добиться внимания публики. В таком случае таланты отходят на второй план, зачастую сводясь либо к умению манипулировать и создавать о себе положительное мнение, либо к регалиям и чинам, которые получают не за достижения, но за наглость, коварство и способность ходить по головам.
Не стоит полагать, что мы не видим в таком социальном устройстве никаких преимуществ. Хорошо, что к внутреннему миру индивида прислушиваются, пусть и со слуховым аппаратом и многое не слышат. Замечательно, что мобильность в данном обществе подкрепляется историями успеха, пусть и редкими, но всё же реально существующими. Отлично, что человек, по крайней мере, старается развивать себя и самосовершенствуется, пусть и не всегда понятно, в чём заключаются улучшения. Всё это также присуще подобным социумам, как и генеральные их недостатки. Но опять-таки последние перевешивают то немногое позитивное, что имеется в их недрах.
И здесь мы снова возвращаемся к вопросу о будущем. Трудно понять, как людям достичь взаимности. И если отдельные истории худо-бедно показывают пути реализации подобной цели, то общее движение всё-таки не прослеживается. Вместе с тем не стоит отчаиваться. В действительности взаимность присутствует почти в каждой жизни, о чём свидетельствуют многочисленные пассажи о любви, дружбе, взаимовыручке, поддержке и т.д., как в повседневной жизни, так и через каналы средств массовой информации. Не обязательно же, в самом деле, любить, чтобы осознать, чем является взаимность.
Говоря о цели, о её качествах и о том, как ныне понимаются различие и сходство, мы постепенно подталкивали наше повествование к тому, что следует за горизонтом, что лишь обозначается вдалеке, но не имеет пока чётких контуров, а, скорее, только рисуется в нашем воображении. Первый вопрос в этой связи необходимо поставить следующим образом: чего мы хотим от будущего?
Действительно, как правило, мы отвечаем на него как-то неопределённо – желаем, мол, благополучия, удачи, счастья, здоровья. Как будто есть такие люди, которым позарез нужны бедность, несчастья и болезни. Грядущее всегда вначале выстраивается в голове, а уж затем к нему направляют свои стопы. Но тяжело идти туда, не зная, куда, и искать то, не зная, что. Постановка общей цели, разумеется, поможет преодолеть метания из стороны в сторону, связанные с неосознанием желаемого, однако и она не всесильна. На простом обыденном уровне каждому необходимо определиться с тем, каким он видит своё будущее, причём по возможности совершить это так, чтобы не оставалось лишних вопросов по поводу конкретных мероприятий, направленных на достижение оного.
Если глобализация - это реализация взаимности во всём мире, то данное утверждение вовсе не призывает всякого протянуть свои руки навстречу первому попавшемуся ему на глаза. Мешанина тел и душ не приведёт нас к желаемому результату. Напротив, необходимо всячески оберегать своё личное пространство, впуская туда только тех, кого приятно в нём видеть, без кого трудно в этой жизни обойтись. Взаимность на начальном этапе распространится лишь на близких людей. Но потом, по инерции, мы включим в свои объятия уже каждого. Ведь если я выстраиваю взаимные отношения с кем-то другим, то и он, в свою очередь, конструирует связи с третьими лицами. К тому же, посмотрев на кого-то иного, как на самого себя, человек будет в состоянии переосмыслить, как своё положение в мире, так и позиции всех прочих, приняв их за своих. Взаимность в таком ключе означает, прежде всего, внимание к ближнему, распространённое на всех других.
Но что произойдёт, если взаимные отношения будут выстроены? Станет ли мир от этого лучше или нам всем будет лишь хуже? Преимущества взаимности огромны, а их потенциал пока остаётся скрытым в глубине межчеловеческих связей. Приступим к их рассмотрению немедленно.
Как мы уже отмечали выше, взаимность уравнивает людей. Это раз. Не в том, разумеется, смысле, что все становятся в её рамках одинаковыми. Именно подобного она и не означает. Напротив, сохраняя в себе свои уникальные особенности, мы позволяем другим быть иными, не похожими на нас. Равенство реализуется лишь на уровне восприятия, когда каждый смотрит на каждого, как на себя самого, как на равного себе, который достоин того, чтобы общаться и взаимодействовать с ним по любым каналам. Я же не стану унижать самого себя, а потому, глядя на окружающих и признавая в них равных себе, я не стану унижать и их. И даже больше – я буду относиться к ним с приязнью, а то и с любовью, т.е. так, как я отношусь к самому себе. Представьте себе, что в мире воцарились именно такие взаимоотношения.
Взаимность далее означает отсутствие нежелательного. Это два. Даже если мы вообразим себе, что кто-то станет убивать посторонних ему людей, то равное отношение неизбежно будет означать для него смерть. Вспомните христианские заповеди. Почему их соблюдают? Они не подкреплены ни карательными мерами, ни принуждением, ни строгим надзором. Конечно, всё это присутствует в головах верующих, тем более что впереди их ждёт рай. Но не стоит думать о том, что подобные, довольно слабые доводы могут позволить избежать всякого насилия. Нет. Люди не убивают друг друга не потому, что так хорошо воспитаны, и не грабят не потому, что грозный судья на небесах способен покарать их, но потому, что бояться, что такое же с ними совершат окружающие. Их сдерживает страх взаимности действий, страх адекватного ответа на их поведение. Когда в обществе царит взаимность, трудно совершить что-либо, оставшись при этом незаметным, оттого что всех интересует как их личная, так и общая судьба.
Взаимопомощь также является одним из положительных последствий установления режима взаимности. Это три. Сегодня многочисленные слои населения, как в России, так и за рубежом не в состоянии достойно проживать свой век. Причины могут быть самыми различными, но факт остаётся фактом. Если вам небезразлична судьба вашего соседа, вы не покинете его в страшные и трудные для него дни и окажете ему всемерную поддержку. Также вы не отведёте взгляда от бедствующего, пусть даже он и встретился вам на улице единожды и непосредственно вы с ним ни разу не сталкивались. И в таком случае вы не станете дистанцироваться от него, но душевно поучаствуете в его судьбе. В общем, как видно из подобных примеров, самые ужасные проявления наших жизней уйдут в прошлое при соответствующем строе, и больше для них не возникнет никаких предпосылок.
Душевный комфорт есть немаловажное достоинство взаимности. Это четыре. С теми, кто вам дорог, вы не станете перенапрягаться без особых на то причин, не станете лезть из кожи вон, наружу, чтобы что-то доказать им, не станете требовать от окружающих того, чего они не в состоянии выполнить. Каждого человека воспринимают таким, какой он есть, б

Человек в лабиринте идентичностей

Любое исследование начинается с вопроса самому себе. Без этого вопрошания невозможна ни одна серьёзная работа. Но как быть, если ключевой элемент поставленной задачи так многогранен и противоречив, как человек? Что делать, если он изо всех сил сопротивляется тому, чтобы его препарировали научными методами на мертвенно бледном столе чистого разума? Ведь этот самый человек живёт в каждом из нас. Он царапается и кусается и не желает выходить наружу.
На самом деле проблема, по-видимому, заключается не в невозможности взглянуть на себя со стороны, но в боязни это сделать. То, что мы в состоянии выяснить о себе, пока скрыто от нас надёжной пеленой неведения, и мы вступаем в тёмный лес без страха, потому что не видим в нём чудовищ. Но если бы кто-то поведал нам о предстоящих неприятностях? Предупредил об опасности? Стали бы мы тогда уверенней или вовсе отказались от задуманного?
Мы уже многое знаем о самих себе. Мы поняли, из чего мы состоим, в каком мире живём, многие даже утверждают, что им известно их предназначение. Учёные без конца и без устали занимаются человеком, т.е. самими собой, выдвигая новые гипотезы и объясняя прежде необъяснимое. Но кто они? Провозвестники светлого будущего? всеведущие гуру? люди, разгадавшие хитросплетения человеческого бытия? или обычные прохожие, сутулящиеся под ветром и бредущие наобум, не разбирая пути? Вообще-то – всё это вместе взятое.
Человек – не данность, и в том вся его сложность. Он вечно меняется, перетекает из одного состояния в другое, путается в собственных ногах, спотыкается и гордо шествует дальше. Ведь он единственный, кто видит небо над собой, пронзительное и такое тоскливое, а ещё у него есть душа. И пусть подобное утверждение ненаучно, никто не откажется от своей души.
Выхватить из общего порядка мгновение очень сложно. Любой, кто нечаянно вглядывался в зеркало, не узнавал себя. Он видел чужие складки, морщины, дефекты, волосы, родинки, пятна… Он привык к себе другому, он выдумал себя. И его фантазия не совпала с реальностью. Так кто же мы такие? Что есть человек? Как ответить на вопрос, кто я?

1.
Вопрос об идентичности – вопрос, скорее, праздный. Даже тривиальный. Так и видится ситуация, когда у человека интересуются на улице, кем он является. Ответы, разумеется, будут разными, но все они уложатся в единый диапазон. Люди поведают о том, что они – врачи, дворники, любящие родители, не всегда послушные дети, любовники, страдальцы и несчастные, начальники, христиане, мусульмане, музыканты, даже птицы без перьев. Несколько оригиналов непременно назовут себя эльфами, просто людьми или самими собой. В том смысле, что я – это я, такой, какой я есть, без дальнейших разъяснений.
Во всём этом месиве слов и фраз, однако, можно обнаружить две составляющих человеческой идентичности. Но пока оставим наши предположения в уме. Лучше проследим за этими интервьюируемыми дальше. Представим, что последует за подобным опросом.
Вот пришёл некто домой, и вспомнилось ему или ей, что спрашивали его (да простит нас прекрасный пол, но так и в самом деле привычней и проще) о том, кто он такой. И ответил он…, пускай «врач». Но является ли он врачом? Ведь кто такой врач? Это человек, лечащий других людей. А если он онколог, и все пациенты его умирают? Может, стоило тогда сказать что-нибудь вроде «член гаражного кооператива»? Но он давно не ходит на его собрания, а с соседями по боксу и вовсе не здоровается. Вероятно, надо было буркнуть – автомобилист? Но и тут промашка. Родную машину он не знает, и если, не дай Бог, встанет на дороге, придётся голосовать и просить о помощи. Всё-таки правильно он поступил, произнеся «врач». Или неправильно?
Ни один человек на Земле не способен запросто ответить на данный вопрос. Если мы говорим о себе в смысле профессии, то тогда упускаем из виду нашу личную жизнь, свои хобби и пристрастия, свои предпочтения и заветные мечты, некую свойность. Но если поступаем наоборот, то получается, что мы выглядим как странная социальная аномалия, без полезных навыков, без связей с другими, без положения в обществе.
Таким образом, вопрос об идентичности – это подвох, подножка на ровном пути. Потому что односложно ответить на него невозможно, а во множестве слов запутаешь и себя, и своего визави. Куда ни кинь – всюду клин. И это ещё полбеды.
Вторая напасть кроется в том, что мы не являемся кем-то одним. На улице, когда нас спрашивали, мы были злы и торопились, и бросили что-то, сами толком не разобрав, что же кидаем. А после обеда нам стало лучше, мы подобрели, но уже никто не торопится интересоваться нашей идентичностью. А как было бы здорово…
На протяжении своей жизни мы перемеряем огромное количество самой разнообразной одежды, но лишь малая её толика остаётся при нас сколько-нибудь продолжительное время. Всё остальное выбрасывается либо вследствие ненадобности, либо отсутствия к нему всякого интереса, либо вредности, либо… да мало ли какие могут быть причины. Как уже было отмечено выше, человек непостоянен.
И третье. Ответив «врач», мы упустили из виду что-то очень важное. И никакие уточнения уже не помогут. Сколько на свете эндокринологов? А онкологов? А хирургов? В конце концов, мы же не просто «врачи», но имеем определённую специализацию, работаем в конкретном лечебном учреждении, сидим в каком-то кабинете и принимаем пациентов по строгому графику или не строгому. Одним словом, называя себя «врач», мы тем самым словно упрощаем самих себя. Оттого что это слово не выражает нас полностью, на все сто процентов. Даже если такой ответ нас, в общем и целом, удовлетворяет.
Человек – это не только и не столько социальная роль, но что-то ещё. Как со всем этим быть? Ведь все ответы равно верны и одинаково фальшивы.
Решение проблемы лежит на поверхности. Наша идентичности не есть что-то цельное, она как кубик Рубика многослойна и переменчива. Можно повернуться одной гранью – и получится одно, а другой – совершенно другое. Вместе с тем никаких противоречий не возникает, потому что всё это в совокупности и есть ответ на вопрос, кто мы такие.
Всё было бы замечательно, если бы мы не одно «но». Говоря о том, что идентичность многогранна, мы замечаем различия между людьми – любой есть индивидуальность, но пропускаем их схожесть – каждый есть член общества. Это и есть те самые две составляющие, о которых речь шла выше.
С одной стороны, всякий человек представляет собой что-то непохожее по отношению ко всем остальным. Мы имеем разные конституцию, биологические особенности, личный опыт, живём в разных местах и эпохах, чувствуем и осознаём мир со своей собственной позиции. С другой стороны, индивид лишь по видимости отделён от прочих. Каждый живёт в некоем обществе, принадлежит к различным его группам, стратам, категориям. То есть существует то, что нас разделяет и то, что нас объединяет. Индивидуальность уникальна, социальность – множественна. Разумеется, они некоторым образом соотносятся друг с другом. Но об этом мы вспомним немного позже. А пока присмотримся к ним повнимательнее.
Начнём с индивидуальности. Какова она? Отвечая на наш вопрос, мы, имея в виду именно её, вправе ответить: я – это я. Но кто этот я? Как он есть? И кто он есть?
Большинство людей не в состоянии справиться с подобным заданием без привлечения социальных ролей, а если и справляются, то страдают тавтологией. Нам же важно понять, в чём суть индивидуальности. Представим себе некоего Я. И он говорит, что он сводится к себе самому. Однако так ли это?
Часто можно услышать, что кто-то вышел из себя, изменил себе, был непохож на себя. Подобные заявления всегда удивляют. Если человек вышел из себя, то как зайти обратно? Если он изменил себе, то как себя простить? Если стал непохож на себя прошлого, то с кем он теперь зеркален? В данных выражениях имеется в виду нечто иное. Фактически они означают, что есть некто застывший, замороженный и неподвижный, т.е. существует некий образец, с которым соизмеряют все изменения. И если оказывается, что изменения переходят определённые границы, то они качественно преобразуют деятеля, носителя реакций, чувств и мыслей. Я – такой, потому что установил для себя рамки, в которых я похож на Я. Но вне пределов я становлюсь другим, не-Я.
Предположим, кто-то не любит изюм. Это означает, что он может потреблять в пищу всё, кроме изюма. Если же он вдруг станет уплетать этот сухофрукт, то он окажется другим.
Понятно, что корить себя за изюм глупо, также глупо отказывать себе в переменах. В конце концов, что такого в том, чтобы полюбить то, что прежде было неприятно, и разлюбить то, что раньше вызывало восторг. Не станем же мы запрещать детям расти, а мальчикам и девочкам вместо бывшей вражды испытывать друг к другу симпатию. Конечно, нет. Но как нам тогда справиться с этой трудностью?
Вообразите ноту «ля» (или «ми» - это не важно). Вначале она звучит громко, затем тише и тише. И окончательно затухает. С самого первого и до самого последнего мгновения она была «ля», и ничем иным. Значит, в ней осталось что-то конкретно индивидуальное, что не зависит от громкости. То же самое и с человеком. Понятно, что нет ничего такого, что бы не претерпевало никаких изменений. Если мы продолжим аналогию, то голос каждого подвержен ломке, может осипнуть, понизиться в тональности, захрипеть, утихнуть или, того хуже, исчезнуть. Однако голос, вылетающий из моего рта, по-прежнему будет принадлежать мне. Это будет мой голос.
Те пертурбации, с которыми мы вынуждены мириться в течение всей своей жизни, зачастую производят неизгладимое впечатление на тех, кто видит их впервые. Чужие дети растут быстро. Чужие успехи всегда стремительны. Чужие груши слаще. Нам скучно смотреть на то, как распускаются цветы на рассвете, но, включив быструю перемотку, мы избавляем себя от необходимости быть вместе с ними каждое мгновение. Один шаг, второй, третий… Сами по себе они невообразимо тоскливы, но в сумме они составляют путь в многие и многие километры. Переживая свои минуты в себе самом, наблюдая за каждым движением цветка и координируя всякий шаг, человек изменяется постепенно, не сразу. А значительное видится лишь на расстоянии. Поэтому за другими мы замечаем то, чего не видим под собственным носом. Маленькие штрихи образуют полотно, но лишь тогда, когда накопят некоторую массу, позволяющую им перейти в новое качество.
Человек, естественно, не вечен. Он вечен в движении. Наша индивидуальность – это поток, постоянство изменений. И только благодаря тому, что мы запечатлеваем любое, даже самое мелкое и ничтожное дуновение своего Я, мы вправе отождествлять себя с ним.
Разумеется, мы обязаны рассмотреть и исключения из данного правила. Иногда случается так, что со временем и пространством происходит что-то неладное, и человек оказывается не в силах зафиксировать разыгрывающееся с его Я действо. Поручителями перемен тогда становятся окружающие наблюдатели, обеспечивающие преемственность этого самого Я. Индивид может не узнать себя, чувствовать себя в чужом теле, не понимать то, что с ним приключилось. Но даже и при таких обстоятельствах у человека не остаётся выбора. Жить ему приходится с тем, что есть, а главное – там, где есть, т.е. в самом себе. Пусть и незнакомое, чуждое, не переваренное или вовсе неприемлемое, но всё это – он сам. И человек привыкает, смиряется. Его старая сущность притирается к новой. Отсюда мы можем заключить, что мы всегда и везде остаёмся самими собой, изменяя себя, запечатлевая то, что с нами произошло, и обновляя собственное Я.
Где же можно найти эту истинную, ничем не прикрытую, нагую индивидуальность? Вообще-то, нигде. В чистом виде она не встречается. В качестве примеров, причём несколько условных, могут послужить обитатели дома для умалишённых. Они выдумывают собственные миры, живут своими особыми правилами и плохо ладят с окружающими людьми. Однако и в них мы обнаруживаем то, что составляет вторую часть идентификации – социальность. В частности, они говорят на знакомом нам языке, пусть даже и используя неологизмы, одеваются в более или менее привычную для нас одежду, принимают пищу так, как это делают прочие и т.д. По сути, они сохраняют, хотя и в урезанном виде, связь с обществом, их воспитавшем.
Индивидуальность же в идеале – это человек, сотворивший себя сам. Это означает, что он в состоянии обойтись без какой-либо помощи со стороны других. В таком случае резонно встаёт вопрос о его человечности. Может ли быть человек без социума? Вопрос из разряда риторических. Разумеется, без общества нет и человека.
Однако в качестве рабочей модели мы вполне вправе пренебречь невозможностью чистой индивидуальности, приняв данный концепт на вооружение. По крайней мере, нам будет спокойно за те выводы, которые последуют ниже.
Итак, человек индивидуален уже хотя бы потому, что он уникален в интеллектуальном и физическом отношениях (о прочих мы поговорим позже). Эта несводимость к кому-либо другому не зарабатывается и не даруется кем-то свыше – она просто есть. Поэтому, отвечая на вопрос, кем мы являемся, мы можем без зазрения совести ответить – самими собой. Самотождественность – не банальное равенство я и Я. Это констатация факта изменчивости и постоянства моего потокового существования.
Обратим теперь свой взор на социальность. Что же она такое? Откуда она берётся? И что такое общество? Попробуем ответить на эти вопросы по порядку. Социальность – это некое свойство, позволяющее человеку быть частью чего-то большего, чем он является сам. В данном случае абсолютно неважно, к какой группе принадлежит индивид – большой или малой. Существенно то, что он ассоциирует себя не только с самим собой, заявляя, что он – это он, но и с посторонними, не входящими в его тело людьми. И потому в игру вступают чужие мнения. Прежде всего, о том, кем и чем мы представляемся окружающим. И для того, чтобы учесть их суждения о нас, мы обязаны прислушиваться не только к самим себе (этого никто не в силах отменить), но и к тем, что стоят рядом с нами. Мы должны чувствовать их не как предметы обстановки, но как равных себе.
Равенство в данном случае не имеет ничего общего с тем, что под ним подразумевает политическая философия. Это не одинаковый суповой набор для всех. Мы слушаем других не потому, что считаем их более сведущими, но потому, что им известно то, чего не знаем мы. Они видят нас со стороны. Естественно, их оценка нашей внешней жизни не обязана совпадать с нашей собственной оценкой. Голос, записанный на плёнку, звучит для человека дико и незнакомо. Это не его голос. Но именно данные звуки слышат близкие, хочет он того или нет.
Для того чтобы понять, что говорят (во всех смыслах) нам посторонние, необходимо иметь с ними общий язык. Внешняя схожесть, конечно, несколько упрощает этот процесс, но не более того. Взаимопонимание реализуется лишь в определённых условиях – при наличии некоторой сигнальной системы, которая была бы довольно легко воспроизводима и воспринимаема каждым участником беседы. Современным людям, да и многочисленным предшествовавшим им поколениям повезло – языки придумали до них, нужно было просто выучить соответствующий набор условностей. Но ведь когда-то их надо было выдумать, договориться. А как договариваться, если нет способов ведения диалога?
Увы, но мы вынуждены оставить этот небезынтересный вопрос. В какой-то степени, подобная коллизия приключается с любым человеком. Дети, если к ним внимательно прислушаться, могли бы дать неплохой материал для размышлений. Но и без их помощи ясно, что под одними и теми же знаками, символами, словами, позами и жестами люди понимают разные вещи. Сколько судеб было разбито из-за неправильных и некорректных трактовок!
Впрочем, нам незачем предаваться унынию. Важно другое. Процесс общения не однороден. Одно дело, когда мы беседуем с близкими нам людьми, другое дело – с незнакомцами. В первом случае передача информации зачастую обходится самым минимумом усилий, во втором – опять же нередко вообще не удаётся достучаться до собеседника. Поэтому мы разделим близких и дальних на две категории, которые в последующем внесут весомый вклад в разрешение вынесенной в заглавии проблемы.
Что касается близких людей, то они, как правило, лучше нас знают. Это означает, что они либо больше, по сравнению со всеми остальными, с нами общаются, либо были свидетелями некоторых скрытых проявлений наших душ. Это, в свою очередь, приводит к тому, что они могут значительно более адекватно разбираться в нас самих, нежели мы сами. Именно с такими людьми нам комфортно, легко и просто, несмотря на все наши разногласия и разночтения.
В подобного рода отношениях человеческая индивидуальность находит себе гораздо больше каналов выражения. По многим пунктам не надо стесняться, и наша сущность вылезает наружу почти в неприкрытом виде. Условности эфемерны и призрачны и касаются исключительно наиболее существенных моментов, которые способны подорвать близость и душевность. Здесь социальность, как легко заметить, тесно соприкасается с индивидуальностью.
Однако не стоит обольщаться по поводу безоблачности таких связей. Мало того, что в них непременно присутствуют трения и раздоры (ближние же видят много неприятного и гадкого в нас, что приводит к отторжению), но к тому же они содержат более скрытые и зачастую совершенно неявные коды и шрифты, недоступные дальним. Расплата за ошибки коммуникации в этих сообществах лежит всецело на тех, кто выдумывал особые способы ведения беседы. С другой стороны, разработка и выстраивание общения опять же удел самих людей.
С близкими мы обязаны договориться. В противном случае, при нежелании контактировать по данному поводу, нам не остаётся ничего иного, кроме принятия уже готовых клише, сочинённых посторонними, а это по цепочке ведёт к превращению из близких в дальних. Разумеется, в ходе этого процесса близкие пытаются как можно более тонко и аккуратно обращаться с индивидуальностями другого, но это не всегда возможно, и уж тем более нежелательно. Завуалированное насилие осуществляется в ближних кругах повсеместно и ежечасно. Просто нередко мы вообще не обращаем на это внимание, считая готовые методы общения само собой разумеющимися. Ведь в ходе строительства путей коммуникации мы меняемся, причём взаимно.
Старинные друзья могут многое рассказать о своих ссорах, драках, долгих периодах молчания и оскорблениях. Притирание почти всегда значит мозоли – они саднят, но они любимые. Одновременно их трудно разлучить, потому что часть их стала частью другого, потому что неприятности, которые им доставляют эти отношения, не стоят и десятой доли той боли, которую им довелось принести друг другу. Это почти что секта – тайное общество с собственным уставом и упёртыми адептами.
Чем же характеризуется круг близких людей? Во-первых, они равны. И не совсем в том смысле, что мы описали выше. Конечно, мнение друга важно для вас. Он видит вас со стороны, но в том-то вся и проблема, что его глаз замылился. И если вы серьёзный человек, то не станете слепо доверять другу. И снова – большое видится на расстоянии. А друг отойти никак не может.
Нет, равенство тут несколько иного свойства. Какой бы вклад в общение не делал человек среди близких, он равен в своём праве говорить. И даже если его не слушают, это, всё равно, информация. Он также равен с другими в том, что принимал участие в создании данного коллектива и тех способов, которыми его члены пользуются при беседе. Наконец, он равен в том, что он составляет ровно единицу от того количества людей, которые образуют данное сообщество.
Мы предлагаем назвать круги близких людей сетью. Она подвижна, пластична, гибка, податлива, упруга, но и хрупка, инертна, консервативна. Она учитывает интересы каждого, но и заставляет любого принимать соответствующие правила игры. Она не жаждет перемен, потому что они разрушают её. Как бы то ни было, но сеть – это аналог жизни, со всеми её плюсами и минусами.
Не надо заблуждаться по поводу одинаковой ценности каждого участника сети. Исчезновение из дружеской компании балагура и весельчака ударит по ней больнее, чем пропажа тихони и молчуна. Однако это нисколько не противоречит тому обстоятельству, что и весельчак и молчун равны. Их равенство в другом.
Во-вторых, члены сети неодинаковы. Ценность любого человека вообще и в сети тем более уникальна. Каждый выполняет свою, особую роль. При прочих равных параметрах коммуникация пострадает при изъятии из общения балагура, но это совсем не означает, что сеть никак не пострадает при изымании тихони. Она перестанет быть такой, какой она была вместе с ним, утратит определённую долю молчания, данное своё неповторимое качество, а, значит, изменится.
В жизни случается всякое, и сеть, как и любая иная структура, подвержена воздействию извне и изнутри, приноравливаясь к ним, адаптируя своё устройство под них. Потеря всякого члена невосполнима, а, следовательно, с его уходом перемены неизбежны. То же самое относится и к окружающей сеть среде. В случае её нажима на сеть, та вынуждена будет каким-либо образом прогнуться или, при наихудшем раскладе, распасться на свои составляющие. Но, так или иначе, её изменение будет фиксироваться её членами. И таким незамысловатым способом она останется живой или исчезнет окончательно, но зато постепенно, не сразу.
Сеть, как мы видим, напоминает собой человека, его индивидуальность, которая течёт потоком воды в различных ландшафтах, не утрачивая своей самости, свойности. При этом в сети самость уважается и подчёркивается. Её нельзя, невозможно подвергнуть сомнению, выбросить за ненадобностью, как это делается, скажем, в армии, в магазине, в любом другом общественном учреждении. Потому что свойность – это качество, позволяющее сети быть. Без него она автоматически превращается в унылое и безличное социальное пространство.
И, в-третьих, люди в сети свободны. Мы не вольны отказаться от родного языка, от необходимости соблюдать общественные нормы и правила, от принуждения в случае неповиновения. Но мы в состоянии уйти от друзей. Они никогда нас не держат. К тому же эта негативная свобода подкрепляется свободой позитивной. Мы можем творчески преобразовывать свой круг близких, принимать в его функционировании деятельное участие, предлагать нововведения и вклиниваться в общий ход дел. Или не совершать ничего подобного – на всё наша воля.
Понятно, что свобода в сети не абсолютна. Зависимость сохраняет свои позиции, желаем мы того или нет. Никто не отменяет обязательности договора, соблюдения выработанных правил и процедур, учёта интереса других. Но эта свобода получает новый, невиданный прежде статус. Из принудительной она со временем становится желательной. Мы хотим заботиться о своих друзьях, жаждем общения с ними, выслушиваем их истории и советы, помогаем им делом и словом, в общем, мы сами взваливаем на себя повинности по поддержанию сети и несём их с гордостью и радостью. И всё это происходит потому, что мы не представляем себя без друзей, потому, что у нас нет других людей, которые бы спокойно воспринимали нашу неповторимость, потому, что мы самовыражаемся через их самовыражение.
Эта позитивная свобода пронизывает собой любую коммуникацию в сети. И облагораживает её.
Что ж. Люди в кругу близких равны, неодинаковы и свободны. Что это значит для сети? Отчасти мы ответили на данный вопрос, высказавшись о её качествах. Однако нам необходимо суммировать вышеизложенное. Итак.
Прежде всего, сеть, как и любая иная социальная конструкция, основана на некотором наборе правил и процедур. Они призваны регулировать отношения между членами организации. Соответственно, они же наделяют человека полномочиями, правами и обязанностями, а также предоставляют рычаги воздействия на целое и инструменты для совершения желаемых актов. При должном усилии многие из поставленных задач можно решить благодаря тому, что мы поняли, что люди в сети равны, неодинаковы и свободны. Здесь нас интересует следующий аспект. Как далеко простираются данные три качества, а именно: насколько формализованы и массовы протоколы коммуникации в сети?
Не приходится и говорить о том, что никаких правил в сети не существует. Они присутствуют в ней так же, как и во всех остальных человеческих образованиях. Каждый может привести примеры того, о чём не стоит упоминать в кругу друзей. Следовательно, некоторые формы в сети есть. Другое дело, что они позволяют участникам бесед быть более свободными и гибкими в своих решениях, поступках и словах. Вариации здесь разнообразны, но всё же не бесконечны.
Второй вопрос сложнее, чем кажется на первый взгляд. На ум сразу приходит услужливый ответ об уникальности и неповторимости протоколов. Но это утверждение несколько ложно. Конечно, разные люди общаются друг с другом по-разному. Однако, во-первых, индивиды схожи биологически, а, значит, выстраивают общение похожим на всех остальных образом. Мы используем одни и те же способы и методы коммуникации, имеющиеся у нас в арсенале, как у биологических существ.
Во-вторых, люди воспринимают сети немного однотипно, а потому и ведут себя в них таким же образом. Что это значит? Конфигурации общения в среде близких на самом деле не столь многочисленны, как представляется. У человека имеется особый врождённый механизм перевода воздействий на него со стороны окружения на подсознательный уровень. Мы не можем постоянно сознательно следить за всем, что происходит вокруг нас – в противном случае мы бы пресытились и взорвались от поступающей информации. Многообразие хорошо лишь до определённой степени. В беседах индивид сокращает, причём не всегда делает это бессознательно, количество возможных вариантов. Быть со всеми различным крайне трудно, а к тому же – бессмысленно и нереально. Посмотрите на великих лицедеев – актёров, они в любых ролях одинаковы, как бы убедительны они не были и как бы они не старались.
Люди – весьма скучные существа. И ленивые. Трудиться над тем, что может и не принести никакой выгоды – просто глупо. Поэтому в совокупности с первым замечанием, касающимся нашей физиологии, наша повторяемость говорит о том, что протоколы коммуникации всё-таки массовы, как бы нам не хотелось обратного. К тому же в сетях рассказываются и разыгрываются одни и те же повести и пьесы. И каждый в состоянии спокойно предсказать, что произойдёт, произошло или происходит на его глазах. В этом отношении мы всегда соблюдаем определённый протокол и реагируем на события часто формально. И то обстоятельство, что знакомые люди попадают, как правило, в сходные друг с другом ситуации, в результате и обозначает массовость. Причём такую её разновидность, которая в итоге объединяет все сети в единое целое именно по данному признаку.
С другой стороны, необходимо заметить также и то, что люди проживают в различных условиях. Они неравнозначны по своему социальному статусу, им довелось родиться в различные эпохи, они населяют непохожие друг на друга местности. Вместе с тем, все эти возражения носят поверхностный характер, не отменяющий нашего вывода. В сети различия нивелируются. И на пьедестал возводятся именно способы осуществления общения. А вот они-то как раз везде почти одинаковы. И отчасти формализованы.

2.
Теперь мы можем двинуться дальше и порассуждать о контактах второй степени – дальнем круге коммуникации.
Кто эти дальние нам? Как правило, это незнакомцы. Разумеется, не в смысле неизвестности их имени, положения, внешнего вида. Скажем, я знаю президента своей страны: его имя, отчество и фамилию, его причёску, его склонности и способности, его пост, его голос, список можно и продолжить. Но как я его знаю? Я же не общался с ним, не вёл задушевные беседы, не хлопал по плечу в благодарность за смешной анекдот. Я с ним не контактировал. И даже, если бы и делал это, то понадобилось бы огромное количество усилий, чтобы либо ввести его в свою сеть, либо попасть в его сеть самому.
На обыденном уровне мы легко разделяем близких и чужих. Но как это совершить на сознательном уровне? Зависит ли близость от частоты общения? Нет, не всегда. Сослуживцы нередко ненавидят друг друга. Может быть, от смежного расположения? И опять нет. Вспомните ненавистных соседей. От знания черт и характеристик своего визави? И снова мимо. Спецслужбы, надо полагать, недаром едят свой хлеб.
Выше мы уже писали о том, что близкие обычно лучше нас знают. Это такие люди, с которыми мы не чувствуем себя скованно и не сдерживаем своих порывов. Чужаку мы не станем открывать свою душу, изливать свои мысли. Это такие люди, с которыми у нас происходят вынужденные контакты. Не желательные, а необходимые.
В таком случае мы можем спокойно описать подобный тип отношений как противоположный сети, где люди несвободны, неравны и одинаковы. В какой-то мере это действительно так. Дальние вынуждены подчиняться ряду правил и норм. Там, где нет душевного общения, близости и знания друг друга, необходимо найти нечто такое, что бы уравнивало людей, подчиняя их закону. Вследствие того, что людей в обществе много, мы не вправе игнорировать существование всех тех, кто не входит в наш ближний круг. С сугубо психологической точки зрения человек не в состоянии поддерживать нормальные связи с количеством посторонних, превышающим его способности вдаваться в подробности их жизни и сопереживать. Без чего соответственно не бывает и сети.
Разумеется, наиболее дееспособным и адекватным является тот социум, в котором число его членов не превышает подобного лимита. Но сегодня это вряд ли осуществимо. Многочисленные потребности, возросшие вместе с прогрессом и увеличением количества людей на Земле, требуют для своего удовлетворения многих и многих чужаков – всего необходимого человек уже не состоянии сделать самостоятельно.
Но чтобы удержать в таких толпах порядок, нужны усилия. Всем нам прекрасно известно, что человек довольно эгоистичное животное. Вне контроля и установленных насилием свыше рамок в нём просыпаются самые тёмные силы. В сети такого не происходит потому, что все действия сразу становятся известными, от соглядатаев никуда не деться. К тому же в её лоне мы небезразличны к нуждам своих ближних, а как следствие не станем нарушать гармонию наших отношений. В большом коллективе индивидуальные действия теряются и обезличиваются. И опять же человеку глубоко наплевать на то, что он совершает зло незнакомцу. Его потребности – самое важное, все прочие – досадное недоразумение.
Именно поэтому без правил и жёсткой силы никакого порядка в обществе не добьёшься. Либо они есть, а, значит, есть и социум. Либо их нет, но тогда нет и целого. Это хорошо видно на примерах периодов войны – клетка исчезает, и воцаряется анархия, до тех пор, пока людям не надоест беспредел, и они не установят некоторые ограничения.
Чтобы упростить свою задачу, мы будем называть подобный тип объединения иерархией. Чем же она характеризуется? Люди в ней, во-первых, неравны. Мы не станем здесь обращать внимание на разницу в физиологии, возрасте, склонностях и потребностях. Она очевидна. Но для наших целей малопригодна. Важнее другое. В иерархии, как и в сети, существуют свои структуры коммуникации. Неравенство в таком случае – это различие в потенциалах и значимости для общения. В больших человеческих образованиях можно безболезненно пренебречь отдельным индивидом. Если студент не пришёл на лекцию, та не сорвётся, но если тот же самый фокус выкинул преподаватель – занятие не состоится.
И тут особо стоит заметить следующее. Один и тот же человек занимает совершенно различные позиции в зависимости от того, в какую иерархию он попал. Потому что их имеется огромное количество. И они склонны постоянно увеличиваться в числе. А происходит так потому, что люди борются друг с другом за одни и е же ресурсы, важные с их точки зрения, что приводит к группированию и расчленению прежних союзов на части. Но и в новых образованиях опять возникают более выгодные позиции.
Во-вторых, люди в иерархии одинаковы. Не в смысле внешности или одежды, но на более глубоком уровне. Для всякой системы важно, чтобы её части были похожи друг на друга – так ими легче командовать. Полковнику недосуг разбираться в хитросплетениях душевных переживаний своих подопечных, ему интереснее победа. И поэтому он считает своих подчинённых просто солдатами, не Васей, не Игорем, не Юрием, а именно солдатом, таким же, как и все остальные. Точно так же закону неважно, кто предстал перед ним. Закон на всех распространяется одинаково (разумеется, в идеале, впрочем, тут действуют всё же принципы).
В обществе правила должны соблюдаться всеми. В этом отношении абсолютно все похожи, потому что все их придерживаются. Понятно, что это никак не отменяет факта нашей уникальности, своеобразности, неповторимости. Но социуму крайне важно, чтобы все были одинаковы в том, какие нормы они исповедуют и как их воплощают в реальность.
И третье. Люди в иерархии несвободны. Это и верно, и неверно одновременно. В какой-то степени при регуляции остаётся меньше пространства для личного манёвра, а это ведёт к отрицанию свободы. В клетке особо не набегаешься. Но в том-то всё и дело, что в маленькой темнице места мало, а в огромной – много. Если так можно выразиться, то в обществе мы находимся в колоссальных размеров изоляторе. И чем большее количество людей в нём содержится, тем простора больше. Посмотрите хотя бы на тюрьмы – там заключённые способны и часто реализуют ещё большую несвободу, чем на воле. Ко всему прочему нужно подчеркнуть тот факт, что контролю в ближнем кругу подвергается большее число индивидуальных проявлений. И это вовсе не противоречие с предыдущим изложением. В сети мы ущемлены органически. Ограничения носят живой характер, наиболее серьёзный упор делая на сохранении сети, а, следовательно, и на сохранении человека в том виде, в каком он попал в сеть.
В значительных по размеру образованиях зарегулировать всё невозможно. Данная ситуация напоминает случай рамочного законодательства в юриспруденции. Есть границы, за которые нельзя выходить – остальное никого не касается. Поэтому человек может беспрепятственно менять свою внутреннюю сущность, как ему только заблагорассудится. К тому же законы нередко нарушаются. Бдительное око посторонних не всегда в состоянии уследить решительно за всяким проявлением нашей индивидуальности, а потому, если, конечно, никто ничего не узнает, вполне возможно преступить черту. Чего в сети быть не может в принципе.
Таким образом, не стоит однозначно подходить к проблеме свободы в обществе. Любая рамка – это ещё и потенциальная возможность. Ведь на струне можно играть, а можно и связать ею руки. Разница кроется в другом. В сети свобода позитивна, она направлена на созидание, на душевную потребность заботы о ближнем. В иерархии она негативна, и её можно рассматривать исключительно как заслон для чужаков, чтобы они не лезли в ваши личные дела. Однако если мы всё же склоняемся к более тёплым отношениям, то мы вынуждены признать, что в иерархии люди несвободны.
Что это всё означает для дальнего круга связей? Каков он? Как мы уж отметили выше, он заставляет людей относиться друг к другу более отстранённо, нежели чем в сети. В обществе почти всякий для нас – чужак. И нас нисколько не волнует ни его благосостояние, ни его душевное равновесие. Единственное, что нас заботит – это его отдалённость. Однако необходимость в существовании иного обоюдна. Мы нужны ему, а он – нам. В противном случае, как мы, так и он не получили бы многое из того, что мы имеем.
Ранее мы заметили, что в обществе существуют многочисленные иерархии, а не какая-либо одна. Действительно, единой линейки принципиально нет. Множественность таких образований – неслучайное событие. Иерархия возникает не только в случае потребности урегулировать отношения между большим количеством людей, но и при наличии разнообразных интересов. Согласитесь, никто бы не стал жить в социуме, в котом каждый индивид был бы помещён в строго заданную клетку, которую нельзя было бы обменять на другую.
В одном отношении мы подчиняемся, в ином – верховодим. Подобный принцип необходим для того, чтобы люди не чувствовали себя ущербными. Очевидно, что он появляется не в силу усилия чьей-либо воли, но в силу логики самого человеческого существования. Таким образом, мы получаем пересекающиеся друг с другом иерархии, где места жёстко не заданы, и человек способен менять их по своему усмотрению.
Но есть ещё одно обстоятельство. В разных иерархиях царят разные законы. Общее для всех, разумеется, соблюдается, но вариативность социальности имеет важное последствие. Вступая в ту или иную группу, индивид обязан принять на себя те обязательства, которые несёт с собой членство в ней. Это означает, что помимо общезначимых правил и норм, человек должен соблюдать некоторый дополнительный набор процедур и практик. Так, например, мы все имеем право исповедовать любую религию, но став приверженцем какой-либо одной, мы накладываем на себя обязанности, которые в ней прописаны.
Отсюда с неизбежностью следует вывод о том, что членство в группе снижает степень свободы индивида. Но делает ли оно человека несхожим с остальными, а также более равным? В какой-то мере, любое сообщество обособляет нас от всех прочих. И для того чтобы нормально существовать оно должно апеллировать к нашему желанию быть уникальными. Как следствие – навязывание чувства исключительности. А это ведёт, в свою очередь, к обособлению группы от всех иных групп. Появляются «мы» и «они». И «мы», как правило, лучше, чем «они».
Достижение неповторимости всегда сопряжено с целым букетом отказов и уступок. С одной стороны, соглашаясь на членство в той или иной группе, человек получает искомое, т.е. становится отличным от остальных. С другой стороны, наклеивание ярлыка приводит к межеванию общества на партийные образования, что в потенциале несёт в себе саморазрушительный для социума заряд. Впрочем, существует и третье следствие. Его смысл заключается как раз в потере исключительности. Скажем, в христианстве, это вообще выражается в явном виде – в равенстве людей перед Богом. Но это же положение справедливо и для других групп. Прибившись к поклонникам какой-нибудь доморощенной «звезды», вы автоматически перестаёте быть Машей, Федей или Семёном, а становитесь просто фанатом, особенно в глазах тех, кого деятельность данного жителя небосклона ничуть не впечатляет. Но и в рамках своего сообщества упор будет делаться не на ваши личные качества, а на степень истовости или фанатизма. Это, естественно, порождает конкуренцию, а та, в конце концов, нередко уничтожает группу на корню.
Мы не столь наивны, как может показаться, и вполне отдаём себе в отчёт в том, что группы бывают разные. Однако это не отменяет ценности наших замечаний. Уникальность в группе – это уникальность зебры на фоне зебр. Конечно, они все отличаются друг от друга, но счёт-то идёт на полоски, всё остальное в расчёт не принимается.
То же самое касается и равенства. Оно присутствует в группе. Её члены «равнее» прочих мелких людишек. Но сравнение, всё равно, неизбежно. Рано или поздно возникнет упомянутая нами конкуренция, а в её условиях говорить о равенстве вообще не имеет смысла.
Мы не хотим этим сказать, что принадлежность к группе автоматически лишает человека его свободы, исключительности и равных с остальными прав и обязанностей. Мы все равны в том, что состоим в определённом количестве объединений. Мы свободны избирать их по своему вкусу и произволу, а также составлять различные их комбинации. И уж тем более нас никто не в силах лишить нас нашей неповторимости. Однако в любой группе происходит упрощение человека. Неотвратимо. Если, разумеется, она не превращается в сеть.
Поэтому должно стать понятно, почему мы дали дальнему кругу общения наименование «иерархия». В ней, безусловно, люди стоят на разных позициях. И случается это вследствие того, что они более ориентируются на формальности и массовость, к которым мы сейчас же и приступаем.
Итак, насколько и как формализованы и массовы протоколы коммуникации в иерархии? Начнём с первого. Как мы уже отмечали, законы всегда безличны. Они просто существуют и обязательны к исполнению. Правила нельзя нарушать, иначе можно за это поплатиться. Так что положение человека в обществе ясно без дальнейших разъяснений. Но чем нормы иерархии отличаются от норм сети? Во-первых, они формируются отнюдь не органическим способом. Существуют самые разные методы их формулировки, но смысл остаётся одним и тем же – совершенно ни к чему, чтобы они устраивали решительно всех. Даже принцип консенсуса предполагает выгодный обмен преференциями. Это значит, что они рождаются на свет в ходе переговоров, сознательных, муторных и тяжёлых для всех его участников. Поэтому не стоит и заикаться о других принципах – большинства, кворума, сильнейшего и т.д. Во-вторых, их непременно куда-нибудь заносят – в память, на листы бумаги, в книги, в запоминающие устройства. От этого их действенность только выигрывает. В-третьих, их подкрепляют угрозой применения репрессий против нарушителя, а соответственно и механизмами подобного воздействия, что, впрочем, не всегда случается. И, наконец, в-четвёртых, их обезличивают, ставя за ними неведомые и оттого превосходящие человека силы неизвестного, того, чего нельзя никак почувствовать.
Рассмотрим неочевидный пример формальности иерархии. Предположим, это клуб любителей вин. Казалось бы, каждый вправе говорить об этих напитках всё, что придёт ему в голову. Однако в данной группе, пусть и неочевидно, присутствуют правила. Послушайте любого сомелье – он говорит как по писанному. И если сравнить его слова со словами его коллег, то выяснится, что они используют одинаковые сочетания, соблюдают структуру рассказа, даже аберрации и тональность их голосов будут схожи. Конечно, любители – это далеко не профессионалы. Но со временем они поднатореют в своих познаниях, научатся выражать свои мысли более чётко и внятно, а затем уже не смогут принять того, кто станет разговаривать не так, как они. Далее. Вследствие того, что деятельность групп регулирует государство, им придётся сочинить устав. Но и без соответствующего дамоклова меча они договорятся о расписании встреч, о предполагаемых объектах для дегустации, о теме возможных бесед. Следующее. Чтобы кому-нибудь было неповадно, они обзаведутся нормами исключения из их сообщества. В самом лёгком варианте – не сообщат нарушителю о новом собрании. И последнее. Они введут в свой оборот, допустим, некое «осуждение». Оно не станет проявлять себя в каком-то определённом виде, но будет давить на всех участников своей предполагаемой или (мало ли что случается) конкретной действенностью.
Что же можно сказать о массовости иерархии? Отчасти мы уже ответили на этот вопрос. Они массовы в том смысле, что в них состоит подавляющее большинство людей. Одиночки, разумеется, встречаются, но крайне редко. К тому же они сами составляют некое подобие группы – тех, кто ни к какому союзу не присоединился. Но значит ли это, что протоколы в них одинаковы и применимы в любой группе?
Опять же, отчасти да. Как мы уже писали выше, люди схожи своей физиологией, взглядами на мир. Ко всему прочему мы воспитываемся более или менее одинаково: нам прививают некоторые ценности, правила и нормы. Зачастую люди строят свои объединения по лекалу самого социума. А как следствие – мы имеем огромное количество миниобществ, иерархически структурированных.
Вот, вроде бы и всё. Но нам нужно пояснить ещё одну деталь. Как нетрудно было догадаться, иерархии, бывает, перерастают в сети. Верно и противоположное перевоплощение. Взаимный переход от одного к другому вполне объясним. Если отношения теплеют, мы получаем сеть. Если происходит их охлаждение – держите иерархию. Однако разница между ними всё же имеется.

3.
Теперь нам необходимо собраться с мыслями и попытаться применить только что полученные знания к нашей непосредственной проблеме, а именно – какое отношение имеют сеть и иерархия к идентичности человека. На самом деле, самое прямое.
Мы отвечаем на вопрос, кто мы, используя отчасти готовые ответы, сгенерированные в рамках и сети, и иерархии. И здесь нам стоит немного отвлечься. Крайне важно подчеркнуть, что люди живут и своей индивидуальностью, и своей социальностью. Это, как мы выяснили, две составляющие идентичности. И если с первой частью всё более или менее понятно, то вторая – это целый набор из всевозможных рецептов. Каждый человек живёт как в сетях, так и в иерархиях. Одного без другого не существует. Так же, как всё это содержится в огромном образовании – обществе.
Социум – понятие абстрактное. Он не имеет непосредственного контакта с индивидом, за исключением необходимости принадлежать к тому или иному обществу и соблюдать ряд правил и норм. В остальном люди, в принципе, свободны. Однако немаловажно и то, что социум заставляет нас определяться с собственной идентичностью. Зачем это ему?
Мы говорили о том, что индивидуальность не плоха сама по себе, но отпущенная на вольный выпас в условиях множественности чужаков она ведёт к хаосу. Это во-первых. Вместе с тем абсолютно невозможно прописать каждый шаг человека в любой из возникающих ситуаций. Огромное количество посторонних друг другу людей не смогут ни физически, ни духовно договориться обо всём, что заденет их интересы и потребности. Соответственно нужны дополнительные социальные институты для урегулирования всех вариаций связей. Это во-вторых. Мы не ошиблись, назвав общество абстракцией. В целом оно довольно аморфно и бестелесно. Крайне тяжело определить его границы, внутреннее содержание и даже принципы, по которым оно существует. Однако оно всё-таки присутствует как в нашей общей жизни, так и во внутренней. Социуму нужны группы как проводники самой идеи общества. В своём бытии человек очень редко сталкивается с социумом как таковым. Но его сущность проникает в индивида в процессе воспитания, коммуникации с другими людьми, совместной деятельности. Это в-третьих.
Следствием вышеизложенных причин является настоятельная потребность человека в идентичности. Самотождественность – это первый краеугольный камень ответа на вопрос, кто я такой. А принадлежность к той или иной группе – второй кирпич. И вместе они объединяются в следующую конструкцию. Я есть такой, какой я есть, но при этом я соотношусь с другими, такими, какие они есть, в некотором ансамбле.
Идентичность необходима по большей части именно группам и обществу в целом. Приравненность к самому себе не является чем-то из ряда вон выходящим. Надо полагать, трудно ассоциировать себя с кем-то ещё, кроме себя самого. Но, чтобы проделать подобную операцию нужно отличить себя от всех прочих. Речь в данном случае не идёт о поиске некоей неповторимости, о желании выделиться из общего ряда. Скорее, разговор ведётся в русле позитивного отмежевания от остальных, которое помогает нам не путаться в многочисленных лицах, причисляя себя к какому-то одному из них, наиболее нам знакомому, т.е. к отражению в зеркале.
Попытаемся разобраться во всех этих хитросплетениях на одном примере. Допустим, есть человек, идентифицирующий себя как набор из ролей или позиций врача, мужчины среднего возраста, филателиста и хорошего друга другого эскулапа. В данном случае, во-первых, он есть он сам. Глядя в зеркало, он узнаёт своё лицо, может им управлять и контролирует свои собственные действия. Во-вторых, он принадлежит к профессиональной группе лекарей, имеет соответствующую специализацию, принимает больных, выписывает рецепты и в графу «род занятий» заносит от руки «доктор». В-третьих, он провёл какое-то количество лет на Земле, набрал некоторый опыт и может причислить себя к тем, кто имеет схожий жизненный путь. В-четвёртых, он увлекается коллекционированием марок, ему близки и понятны интересы таких же собирателей, как и он сам. И, наконец, в-пятых, он водит близкое знакомство с другим человеком, возможно, они часто собираются вместе, но самое главное – они общаются душевно и на равных. Естественно, он как-то воспитывался, где-то учился и выполняет общепринятые правила. Подобное описание, конечно, упрощает действительность, но для наших целей оно вполне сгодится.
Итак, что есть общего во всех этих позициях? Роли врача, мужчины среднего возраста и филателиста совпадают друг с другом в нескольких отношениях. Первое. Они иерархичны. То есть они подразделяют весь социальный мир на докторов и их пациентов, на молодых, старых и находящихся между ними, на любителей марок и тех, кто ими не интересуется. Идентичность здесь – это отмежевание человека от тех, кто имеет иные потребности и желания. О другом можно сказать, что он – не тот и не тот. А о себе – что я тот и тот.
Разумеется, отделение себя от остальных происходит тут за счёт присоединения к похожим на меня. «Я» может и не быть онкологом, но является хирургом, и даже, если и Я, и не-Я существуем в качестве онкологов, то это не отменяет того факта, что Я отличается от не-Я. Важно также добавить, что врач сам способен стать пациентом. Но это не меняет сути дела. Он будет другим подопытным, не таким, как профаны, а потому сохранит свою идентичность в качестве доктора. То же самое, естественно, касается и прочих ролей.
Второе. Эти позиции присутствуют в человеке одновременно. Не бывает так, чтобы какое-то время он был врачом, а следующее – филателистом. Идентичность, как мы отмечали, хотя и подвержена изменениям, вместе с тем составляет единое целое. Потому что без какой-либо части индивид автоматически меняет своё Я, а, значит, лишь их совокупность составляет его, как его.
Данный пункт образует идентичность за счёт некоторого набора ролей. У одного человека он один, у другого – другой. И опять же, если они совпадают, то местоположение, наличие собственного тела, своё выработанное за долгие годы Я помешают слиться с окружающими.
Третье. Позиции одинаковы в том, что расчерчивают своё групповое пространство на тех, кто лучше осведомлён в соответствующей области, и тех, кто разбирается в них хуже. Врачом можно быть разным. И не только иметь особую специализацию, но и цениться в профессиональном мире по шкале уровня мастерства. Единственная сложность заключается в том, что бытие мужчиной среднего возраста на первый взгляд не предполагает никаких конкретных знаний. Но это не совсем так. Во-первых, можно жить в подобном качестве дольше, чем другие – ведь средний возраст расплывчат и неясен. И, во-вторых, сохраняется необходимость соответствия (большего или меньшего) некоторой социальной конструкции человека, просуществовавшего на свете такое количество лет. Что же до дружбы, то в её случае не появляется никаких затруднений: я знаю своего друга, а он – меня лучше, чем посторонние.
Таким образом, обладание информацией (абсолютно любой) ставит моё Я в положение, отчётливо корреспондирующее с положениями других. И снова Я не позволяет мне вырваться из моего тела, представившись кем-то иным.
И четвёртое. Все роли вписаны в общественный порядок. Есть мнения, знание, предположения, разделяемые подавляющим большинством, о том, что значит быть доктором, филателистом, другом и мужчиной средних лет. Мы уже отмечали это. Уровень соответствия той или иной позиции отличает каждого человека от прочих. Пусть и огрублено, но можно сказать, что я в большей степени друг тому-то, чем другой другому. Тот чужак не так ведёт себя, не так воспринимает концепт дружбы, чего-то не совершает, а обратное, т.е. негативное, напротив, делает. А, следовательно, является как бы не другом, а, допустим, приятелем, превратно понимая то, что подразумевается под бытием в качестве друга.
Как мы видим, роли похожи в озвученных нами отношениях. И главной их задачей, по сути, представляется отмежевание меня от не-меня, а также включение в какую-то группу с тем, чтобы её специфический аппарат разделения помог мне определиться с собственной уникальностью. И над всем этим витает дух общества, включённого как в меня самого, так и в окружающих. Как же он присутствует в нас?
Мы отметили, что социум абстрактен и в некотором смысле не дан. Социальность для всякого – это, прежде всего, те ассоциации, в которых он состоит. Но очевидно, что группы – далеко не общество. И даже их сумма – не совсем то же, что и общество. В общем и целом, учёные согласны в том, что у социума системный характер. Вместе с тем, общество имеется в нас, но как-то отстранённо, не особо вдаваясь в подробности нашего существования. Как же это происходит?
Человек привык выделять в окружающей его среде общее. Мы называем дерево деревом потому, что не хотим запутывать остальных по поводу того, о чём мы говорим. У каждого имеется свой, неповторимый опыт. Мы запечатлели не те же деревья, что были засвидетельствованы другими. И абстрагировали не тот же концепт, что был создан ими. Следовательно, мы всегда и всюду разговариваем о разных деревьях. Но отчего-то данное обстоятельство не мешает продуктивности коммуникации. Как так?
Дерево для нас – это конструкция, состоящая из энного количества деталей. Причём важны не столько сами части, сколько их совокупность и отчасти структура. Глаза и прочие органы чувств у всех людей устроены одинаковым образом. К тому же нас учат тому, чтобы правильно разделять вещи на детали – не по своему произволу, а заведённым до нас порядком. Вот это второе замечание и есть, хотя и упрощённо, социальное в человеке. Разумеется, обучение не всегда осознанно и рассудочно, но зато всюду и вечно целенаправленно.
Через язык можно многое понять о людях. Но для нас важно лишь следующее. Общество включается в состав нашего Я в процессе взросления. В силу биологических особенностей строения нашего организма и сложностей с поддержанием его в надлежащем виде мы нуждаемся в тех, кто бы позаботился о нас. И, как следствие, вынуждены общаться с ними, что, в свою очередь, приводит к тому, что мы усваиваем их представления об окружающем мире и способы донесения своих мыслей и поступков до остальных.
Социальное в нас – это язык, интонации голоса, привычки, склонности, недостатки и достоинства, обычаи и церемонии, методы ведения дел и разговора и многое-многое другое. В двух словах – это наш способ существования в мире. Без этого общего не представляется возможным проявить единичное.
Как же оно присутствует в нас? Довольно забавным образом. Социум слишком рассеян, чтобы ухватить его одним взглядом. С данным затруднением сталкивались все исследователи. Оно наличествует в душе человека как образ общества. Некая модель, по которой и благодаря которой мы соизмеряем все свои действия, мысли и чувства. Социальное в нас – это внутренний страж, что-то вроде совести, но со значительно более серьёзными и суровыми полномочиями и правами. По сути, индивид и есть общество – только в уменьшенном виде.
Как мы уже писали выше, социум нигде не присутствует, его, что называется, нельзя лизнуть. В то же время он не является и пустой абстракцией, выдумкой разгорячённого воображения. Он живёт в человеке, который думает что-то о нём и тем самым воплощает его в реальность. В другом виде и в ином обличии общества не существует. Поэтому многие учёные напрасно старались найти его в его неприкрытой наготе. Оно не имеет членов и реакций, но активно и чувствительно определяет наши судьбы.
Если вы не уступаете место беременной женщине, сами таковой не являясь, на вас будут смотреть с пренебрежением и неодобрением, а особо активные граждане укажут вам на ваш недостаток. В данном случае, конечно, можно найти и иерархическое регулирование, которое актуализируется через соответствующий свод правил. Но есть в этой ситуации и собственно социальное. Нормы не распространяются решительно на все случаи. Каждый пассажир в общественном транспорте платит одинаковую фиксированную сумму за проезд и имеет полное право на свободное сиденье, если окажется в нём первым. Как следствие – все места в салоне заняты. Однако всякий здравомыслящий человек способен на то, чтобы вообразить себе чуждое ему положение. Именно поэтому беременным чаще уступают женщины. Им лучше известно (либо же станет известно позже, а даже если и не станет, то они имеют такую же физиологию), что значит носить под сердцем плод. В мужчинах же воспитывают определённую долю терпения к неудобствам и потому они могут пойти на очередное испытание собственной маскулинности. Всё это не выводится непосредственно из правил поведения в общественном транспорте. Но внутренний страж каждого обяжет кого-то уступить место.
Мы недаром затронули тему воображения. К социальному в нас оно имеет самое непосредственное отношение. С детства нас обучают тому, чтобы мы представляли себе, как живут окружающие. Нас зомбируют состраданием, сочувствием, сожалением, сотрудничеством, соучастием, событиями общественной жизни. Фактически нам преподают уроки совместного сосуществования. Но чтобы быть эффективным и адекватным членом социума необходимо уметь попадать в шкуру другого и испытывать на себе все его мысли, поступки, чувства. Отсюда и знаменитое золотое правило, которое может быть выражено как негативно, так и позитивно. Мы не наносим друг другу вреда исключительно по той причине, что боимся за своё собственное благополучие. А страх появляется благодаря силе воображения.
К тому же не стоит забывать и тот факт, что любого ребёнка пичкают утверждениями о том, что существующий порядок вещей необходим и самодостаточен. Родители часто не придают данному обстоятельству особого значения, но при этом они нередко злоупотребляют объяснением имеющегося мироустройства с помощью банальных фраз, вроде: «так надо» и «потому что так». Тут нет никакой их вины, оттого что зачастую они и сами не ведают, отчего всё устроено так и никак иначе. Данный паттерн закрепляется где-то на уровне подсознания, а затем воспроизводится с завидным постоянством уже своим детям. Что же касается людей, воспитывавшихся в неблагоприятной атмосфере пренебрежения к личности и унижений достоинства и чести, то нередко они показывают соответствующее поведение. Стать человеком им помогает либо внутренняя предрасположенность к этому превращению, либо общая для всех природа. Бывают, впрочем, и случаи социопатов в здоровых семьях. Как бы то ни было но наши выкладки, всё равно, имеют ценность уже хотя бы потому, что индивиды имеют разные каналы коммуникации, а не какие-либо одни, несмотря на своё социальное положение, и живут в одном обществе.
Мы и вправду не знаем, почему мир вокруг нас такой, какой он есть. Он был до нас и будет после. Нам многое в нём не нравится, но мы вынуждены терпеть все его углы и колкости, неровности и шероховатости. И это своё незнание мы, как правило, ничем не компенсируем. Мы довольствуемся уже выученными и усвоенными практиками и видим в них единственное спасение против непредсказуемости и величины окружающего мира. Разумеется, мы отчасти способны реконструировать путь, по которому прошло социальное, но обычно предпочитаем не вдаваться в подобности и не наживать себе неприятностей.
Собственно говоря, это непроизносимое, но привычное и давно знакомое и есть социальность. Она относительно безобидна, бывает, нелогична и даже агрессивна, но она также и спасает нас от излишних спотыканий. Она же есть и представление о том, что значит быть членом общества. Дело в том, что вообразить себе социум невозможно. Наш разум способен удержать лишь его частицы, но лучше всего отдельного представителя, в идеале – сконцентрироваться на самом себе. Как следствие, мы нередко подменяем понятие общества внутренней конструкцией бытия в качестве его члена.
И здесь нам снова нужно вспомнить о нашей главной задаче. Как мы уже выяснили, социальное в человеке присутствует неявно, но зато совершенно точно. Это некое представление о том, что значит быть членом данного общества. Отсюда резонно возникает вопрос о том, насколько и чем отличаются различные социальности друг от друга, а также существуют ли их разновидности или же все они суть нечто единое.
Первым делом необходимо отметить, что социальности всё-таки бывают разными. У каждого народа, этноса, национальности, цивилизации, у всяких городов, сёл, деревень и прочих поселений, у любого более или менее отделённого от других сообществ имеются свои особенности. Прежде всего, у них присутствует непохожий ни на один другой опыт выстраивания своей структуры. Эти люди общаются между собой так, а прочие – как-то иначе. В данном случае мы подчёркиваем, что эти люди такие, какие они есть, и они несводимы к какой-либо, пусть даже и схожей, совокупности иных индивидов. Далее. Они не являются соседями самих себя, в то время как граничат с чужаками. Вместе с тем они сами сталкиваются или, наоборот, изолируются от внешнего социального окружения. И ещё одно. Нас объединяет то, что, казалось бы, само собой разумеется, но всё же нуждается в озвучивании. Это звено – эпоха, время, в которое мы существуем. И в эту годину мы располагаемся вместе и рядом с теми-то, но отстоим далеко от тех-то. Уже написанного хватило бы на объяснение существования многочисленных социальностей
В современном мире, однако, существует ещё одна скрепляющая социума – государство. Здесь мы коснёмся этой темы лишь вскользь, чтобы не делать наше повествование чересчур расплывчатым. Государственные институты позволяют индивидам иметь одинаковые, установленные соответствующими учреждениями правила, нормы и законы, знаки отличия и статусы, денежные единицы и принципы налогообложения, одним словом, руководят нашими жизнями в определённом, отличном от прочих, ключе.
Но в чём разница между социальностями? Структуры, по сути, повсюду представляют собой одно и то же. Одни отвечают за коммуникацию, другие – за её каналы, третьи – за общее состояние умов. И в каждом социуме они присутствуют в одинаковом числе и даже качестве. Различия носят, скорее, внешний характер. Например, в способах реагирования на те или иные события. Или в методах урегулирования конфликтов. Или в расстановке силовых полюсов. Это означает, что человек будет либо эмоционален, либо хладнокровен по отношению к одному и тому же происшествию; станет ссориться, либо предпочтёт мир во время спора; окажется более или менее законопослушным. Однако это не приводит к отрицанию того факта, что он вообще откажется от проявления чувств, от игнорирования возникшего разногласия или останется совершенно безучастен к той расстановке акцентов, которая распределяет влияние различных фигур. Всё это свершится, а, следовательно, структуры будут наличествовать, но станут разниться в процедурах и своих проявлениях.
Таким образом, необходимо заметить, что несмотря на то, что в мире имеется огромное количество самых разнообразных социальностей, их внутренняя структура похожа, и противоречат они лишь по видимости, но не по сущности.
Каким образом человек получает ту или иную социальность? Вопрос интересный, а потому ответ на него не однозначен. Прежде всего, нужно подчеркнуть то, что с рождения никто из нас не выбирает тот круг общения, в который он попадает, и ту общественную часть нашей идентичности, которая транслируется с помощью этого самого круга. Потому мы с полным правом можем утверждать, что социальность навязывается.
С другой стороны, любой индивид волен выбирать своё место жительства и те сети и иерархии, с которыми ему будет наиболее комфортно. Это и так, и не так одновременно. Во-первых, скажем, не имея королевской крови, трудно, если вообще не нереально, стать королём. И подобных ситуаций можно приводить бесконечное множество. Увы, но наши способности и наши возможности ограничивают нас. Во-вторых, мало собственного желания, необходима ещё и поддержка со стороны. Филателисты, допустим, не захотят пускать ваш в свой клуб – и вы не получите искомой социальности. В нашей жизни присутствуют только те социальные агенты, которые либо вынуждены с нами контактировать, либо самостоятельно совершили данный выбор. Третьего не дано. Мы уже и не говорим о банальностях, вроде виз, эпох, отметин на теле, возраста, пола и прочих, порой весьма важных, факторах, которые ставят нам препоны при получении вожделенного пропуска на КПП. Нелишним будет упомянуть и о том, что со временем человек и вовсе теряет способность как-то кардинально меняться, что чуть ли не окончательно лишает его шанса стать другим. Отчасти всё это верно.
Но вместе с тем нас зажимают не эти, а абсолютно другие обстоятельства. Ведь кто сказал, что король социален иначе, чем я? Разве мы живём в разных обществах? Разве он живёт в эпоху, не созвучную с моей? Конечно, нет. И страну проживания при желании можно сменить, если вашу Бог обделил своим наместником. Трудность тут заключается в следующем. Человек, как это прискорбно бы ни звучало, вряд ли способен на частую смену социальностей. И так происходит не вследствие его лени или апатичности. И уж тем более не из-за материальных преград. Нет и ещё раз нет. Проблема состоит в том, что чехарда с общественным в нас лишает наше внутреннее, да и внешнее содержание какой бы то ни было устойчивости. Идентичность в таком случае разваливается и почти не имеет шансов на восстановление.
Волею судеб нас забросило в данную местность и в данную эпоху. С одной стороны, это мешает нам развернуться во всю ширь и попробовать всё, что только душе угодно. Но, с другой стороны, это и предохраняет наши души от излишней нервотрёпки с бесконечной чередой различных оценок, способов действия и манерой речи, а соответственно и многим-многим другим, что подразумевается под той или иной социальностью. Поэтому мы можем утверждать, что социальность дана. Как некая установка на стабильность, как сама возможность выбора.
Что же касается способности человека сменить свою социальность, то здесь нельзя однозначно констатировать что-либо. В основном (нужно особо подчеркнуть этот оборот) мы сохраняем приверженность той, что была получена нами ещё на раннем этапе собственного развития. К тому же она выражала не чьи-либо узкие личные интересы, но передавала довольно значительные общие величину и смысл. Однако мы всё же вольны, пойдя на определённые жертвы со своей стороны, сбросить старую кожу и обрасти новой. В этом нет ничего странного и необычного. Но ни наше желание, ни внешние обстоятельства, вообще ничего не может гарантировать нам успех в данном начинании. Потому что старое не